Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие


[]   [] [] [] [] [] []
  • Аннотация:
    В этом разделе все рассказы, вошедшие в сборник "Непридуманный Афган", сведены в общий текст. Они описывают мой путь в Афганистан и службу там с августа 1984 по август 1986. В следующем разделе все рассказы сборника выложены отдельными текстами в хронологическом порядке. Кому как удобнее читать.

   НЕПРИДУМАННЫЙ АФГАН    Непридуманные истории из жизни бойца десантно-штурмовой бригады    ОТАВТОРА    Я ВЕРНУЛСЯ С ВОЙНЫ    -- Что это за страна? -- воскликнул тогда удивленный Главный    Буржуин. -- Что же это такая за непонятная страна, в которой    даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат свое твердое слово....    И в страхе бежал разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с ее удивительным народом, с ее непобедимой армией ис ее неразгаданной Военной Тайной.    А. Гайдар. "Мальчиш-Кибальчиш"    "Главный буржуин" ещё многого не знал, а то восклицал бы куда громче и с куда большим удивлением и про "эту страну", и про "мальчишей".    Он представить себе не мог, что может творить и творит эта удивительная страна со своими верными "мальчишами". И уж совсем не понять ему того, что даже несмотря на это, остаются эти "мальчиши" такими же преданными и верными, готовым для нее на все...    "Мальчиш", воспитанный в этой стране с ее системой во всей "красе" и "величии", я с детства спал и видел как бы это мне так подвернулась возможность проявить свой "мальчишизм" на благо страны любимой...    Так что я не только не боялся, но хотел в армию. Более того, я не просто хотел в армию, а мечтал о тех войсках, где уж точно всегда "есть место подвигу" - о ВДВ. А узнав, что есть возможность попасть на войну, я места себе не находил от мысли, что могу туда НЕ попасть...    Именно в силу своей готовности и желания служить я оказался менее готов к той части "тягот и лишений воинской службы", которые были проявлением этой необъяснимой, тёмной, запредельной, алогичной и нерациональной, в плохом смысле парадоксальной стороны нашей любимой Родины.    И армии, как неотъемлемой её части. И, если ко всем этим "прелестям" в армии как таковой я был ещё хоть как-то готов, то просто трагически не готов оказался к тому, что всё это будет присутствовать и на войне. И не просто присутствовать, а расцветать буйным цветом. Будучи особо заметным на фоне не придуманного пропагандистами и режиссёрами, а вполне реального величия духа, армейской, мужской дружбы, боевого братства ...    Наверное, именно в силу этой своей "неготовности", попав в Афган, на войну, я с самого начала задавался множеством вопросов. И мучился, не находя на них ответов. Точнее, с самого начала-то я просто мучился, даже не понимая толком отчего- сформулировать это я был тогда не в состоянии.    Так что ВОПРОСЫ я сформулировал только теперь. Тогда они ни разу не были мною ни произнесены, ни даже подуманы. Так что все эти "почему" и "как же так" - это произнесенные мною сегодня вопросы себя тогдашнего. Они сидели во мне все эти годы. Я должен был ответить на них тому наивному 18-летнему мальчику, но - наверное, ещё лет 20 после той моей войны - был к этому не готов. Потому что даже сейчас многие из этих вопросов и ответы на них произносить больно и обидно...    Больно и обидно, прежде всего, потому, что, по большому счёту, мало что изменилось с тех пор. Любимая Родина неизменно, не смотря ни на что, рождает и рождает, воспитывает и воспитывает преданных и верных "мальчишей". И с неизменным постоянством продолжает их ломать, корёжить, подставлять, бросать и забывать.... А они - поколение за поколением - по-прежнему продолжают любить её, бесстрашно бросаются за неё в бой и, не задумываясь, отдают за неё жизнь. Будто бы и не знают и не видят, как получилось с другими "мальчишами", до них...    Не прошло и 10 лет после нашего Афгана, как очередная порция "мальчтишей" оказалась в Чечне... Уж, казалось бы, ладно мы-дети конца 70-х-начала 80-х, выросшие за железным занавесом и на игле гениальной советской пропаганды.. Но уж у парней, взрослевших в конце 80-х-начале 90-х какие могли остаться иллюзии? Их-то что сделало "мальчишами"?    И уж в мясорубку-то их кидали почище нашего, и предавали-подставляли как нам и не снилось... Ан нет-всё то же самое. "Когда страна прикажет быть героем...."    И ведь мало того - спустя ещё пять лет уже новые "мальчиши", уже знавшие ВСЁ без прикрас о судьбе "первых" чеченцев, всё также взмахнули сабельками и рванули на очередных "злобных буржуинов", на которых указала "любимая Родина".....    Может именно поэтому, и правда, победить нас никому не дано? Может именно ЭТО и делает нашу страну такой? Может, поэтому ничего и никогда здесь не изменится? А может и не надо? А если надо, то как?    Собственно, моя книга во многом и появилась как попытка (порой мучительная) понять, что это было и почему ТАК бывает... Именно поэтому, формулируя в этой книге вопросы от лица себя тогдашнего, описывая свою жизнь, переживания, иллюзии и расставания с ними, я, как мне кажется, пытаюсь понять мою страну и эту часть её социальной культуры и её менталитета.    Поэтому эти рассказы не про войну как таковую. Они, скорее, про то, что происходило в душе и в мозгах 18-летнего мальчика, романтика, оказавшегося на войне. Как война, на которую он мечтал попасть, оказалась совсем не тем, о чём он мечтал....    Уже сотни и сотни лет одно и то же происходит с мальчиками, мечтающими о войнах, высоких подвигах и светлых идеалах Но ведь правда и то, что все эти сотни лет, попадая на войну и расставаясь со своими иллюзиями, эти мальчики понимают что-то новое и про жизнь и про свое место в ней. Что-то такое, чего они, пожалуй, не узнали и не поняли бы, проживи свою жизнь по-другому...    Тем, кто любит "про войнушку", не стоит, наверное, читать эти рассказы. Она там, конечно, есть, но без описаний батальных сцен, взрывов, летящих пуль, обстрелов, рукопашных. Я бы никогда не стал писать книгу о войне только ради этого. Я преклоняюсь перед теми, кто может "вкусно" описывать войну, особенно ТАКУЮ войну. Мне не по силам даже найти слова для описания звука, что издаёт пуля, врезаясь в песок или камень около твоей головы. Я не забуду этот звук никогда, но максимум, на что способен, - попытаться передать свои ощущения в этот момент и после... а что ещё я знаю наверняка кроме этого? Кто и зачем выпустил эту пулю? Много ли я понимаю о том, зачем и почему в это время и в этом месте оказались я и тот, кто в меня стрелял? Ничего...    У каждого война своя. Один и тот же бой абсолютно по-разному воспринимается молодым "шнуром", спрятавшим голову за камень и "поливающим" в белый свет, как в копеечку, выставив наружу только автомат, и опытным "дембелем", деловито "выцепляющим" среди дувалов башки бородатых мужиков в чалмах.    Совершенно по-разному видят его юный 22-летним "летюха"-взводный, пробывший на войне меньше, чем его подчинённые и "зрелый" 25-летний "старлей"-ротный, который уже знает, что такое писать похоронки матерям....    Совершенно по-разному вспомнят одну и ту же операцию комбат, до хрипоты сорвавший на жаре голос, командуя своими вымотанными от ночного марша по горам ротами, прилипшими под огнём духов к каменистым склонам и холёный генерал, размашисто рисующий на карте стрелки в тени маскировочной сетки, попивая ледяной лимонад...    Для меня Война - это то, что происходит в наших мозгах и душах. Именно про эту "свою" войну я и написал. И все "внешние" события происходят в моих описаниях лишь постольку, поскольку они стали частью моего внутреннего мира, повлияли на меня сегодняшнего, задающего вопросы и ищущего на них ответы. Именно поэтому я не придерживался какой-то особой "сюжетной линии", в некоторых рассказах "возвращаясь" к себе сегодняшнему. Хотя хронология событий в книге все же соблюдена.    Для меня главное - война внутри. Война как сотни тысяч, миллионы отдельных маленьких войн, идущих в душах и головах каждого воюющего, будь он самым отчаянным и безбашенным "рубакой" или тихим и незаметным "середняком". И при этом, по "большому", жизненному счёту не так уж важно кто как именно воевал: будучи прекрасным воином, можно в итоге проиграть "свою" войну. Ту самую, которая "внутри" тебя...    А еще одна задача, может быть самая непростая - вернуться с войны....       Афганистан как предчувствие.       (апрель 1984 Москва)       -Ну-ну, попутного ветра, Лопух. Стране нужны герои!             Капа, мой одноклассник, иронично глядит на меня из-под копны волос цвета спелой пшеницы. Лопух - это я, такое прозвище у меня среди одноклассников. Как оно возникло объяснять долго, да и бессмысленно/ Ведь Лопухом мне осталось быть всего два дня. Сегодня суббота, 21 апреля. А в понедельник мне в армию.       Я ухожу первым из класса.       Капа - вторым. У него уже на руках повестка на 30-е. Поэтому разговор, естественно, про армию и про то, куда "пошлют".       Я мечтаю, чтобы послали в ВДВ и в Афганистан. А Капа, как обычно, прикалывается над моим "беспросветным романтизмом".            -- Лопух, уже дети должны в яйцах пищать, а у тебя всё "Пионерская зорька" в жопе играет! На хрен тебе это всё нужно!?             Подобные "диалоги" в последнее время возникают у меня со многими ровесниками. Да и вообще с окружающими" нормальными людьми"       Точно также они недоумевали в феврале.       От военкомата меня отправили на 10 дней на прыжки с парашютом. Прыгнув три раза на аэродроме ДОСААФ в Волосово, я вернулся вне себя от счастья, считая, что это уже вполне гарантирует мне попадание в ВДВ.            -- На хрен тебе ВДВ? Ты и так ёбнутый на всю голову со своим Афганом! Мать бы пожалел....       Кто-то говорит это открыто. Та же Женька, которую я считаю своей девушкой, в отличие от неё самой. Для неё я просто друг. С которым,, так вышло, она живёт, конечно, в одной комнате со всеми вытекающими, но это ещё ничего не значит. Во всяком случае , не для неё.    Кто-то выражается не так прямо, но и не спешит разделить мой восторг и моё рвение. Подозреваю, что до поры многие воспринимали это как некую мальчишескую браваду.           Про Афган мы все знали немного. Но достаточно, чтобы понимать- "интернациональный долг" заключается совсем не в строительстве школ и посадке деревьев, как пишут газеты в нечастых статьях про Афганистан.    И совсем не с радостными благодарными школьниками и крестьянами приходится там иметь дело нашим солдатам, которых мы видим в ещё более редких репортажах по телевизору.             Но теперь Капа понимает, что дело не в браваде.       Завтра мои "проводы". И я с большой вероятностью попаду-таки в "десантуру".       А вот с ДРА у меня "проблема". Собственно о ней мы и говорим.       Проблема в том, что отца у меня нет и у матери я один. И поэтому я переживаю, что на войну меня могут не взять. И поэтому же Капа недоумевает, почему я так туда рвусь...             Не знаю, как ему объяснить - я почему-то просто уверен, что это - моё.       Предчувствие, предчувствие...             Дед             Когда Афганистан появился в моей жизни, знаю с точностью до дня.       То есть до этого тоже знал, что есть такая страна, но частью МОЕЙ жизни он стал только в этот день, хотя тогда я ещё не мог этого понять.             Вечером 5 декабря 1979 года мой дед как обычно крутил ручку настройки своего транзистора ВЭФ-202.       Как обычно сражался с "глушилками", забивавшими "вражьи голоса".       И вот в какой-то момент он их обхитрил. И сквозь завывание и хрип стал слышен говоривший с лёгким акцентом голос.       Дед в совершенстве владел немецким, неплохо понимал по-английски.       Это позволяло ему слушать "вражьи голоса" на их родных языках.       Но иногда, то ли для сравнения, то ли из азарта, он слушал их, точнее пытался слушать, по-русски. Получалось не всегда. "Глушилки" своё дело знали...       Правда, в этих случаях он всё равно всегда выгонял меня из комнаты. В конце 70-х это вряд ли могло чем-то серьёзным угрожать и мне и ему. Но инстинкты того поколения вырабатывались в конце 30-х...    Когда за такое "любопытство" можно было уехать очень далеко и надолго. И без гарантии вернуться.    Так что даже теперь, в "эпоху расцвета социалистической демократии", дед страховался и берёг меня.             А я обижался. Мне было почти 14. Моей любимой книгой была пятитомная "История дипломатии". Я читал "международные" полосы газет и регулярно смотрел "Международную панораму". Был политинформатором класса.       В отличие от своих одноклассников, которым мало что говорила даже фамилия Сталин, два-три раза упоминавшаяся в наших учебниках истории, я знал кто такие Троцкий, Бухарин и Берия.       Знал от деда.       В 20-х он окончил факультет Международных отношений МГУ и успел даже поработать с Чичериным. В МИДе работал до 1937-го...    Работал "на западе", в Германии, в Италии...Потом на много лет стал "невыездным", а после войны и подавно "уехал" на много лет далеко на восток. И совсем не дипломатом. Лесорубом....             Дед воспитал меня вместо отца. Интерес к политике я перенял от него.    Тем обиднее было, когда он не давал мне слушать "голоса".             Но в этот день всё "совпало" - дед слушал их по-русски, глушилки "не доглядели", я оказался рядом, а он меня не прогнал.       И я услышал, как слишком старательно выговаривающий русские слова голос поведал об имеющихся веских основаниях ожидать в ближайшем будущем вторжения советских войск в Афганистан.       Слова "вторжение" и "советские войска" рядом воспринимались как-то странно. Ведь мы никогда никуда не вторгались - всегда всех только освобождали и защищали. А вторгались империалисты и их пособники. Чтобы порабощать и угнетать.             Я смотрел на деда с удивлением и недоумением.       Но он словно не замечал меня. А, может быть, правда- не замечал...             Дед грустно и задумчиво покачал головой и долго ещё сидел потом молча, обхватив её руками. Он часто так сидел...       Дед вообще был немногословен и задумчив - четыре года войны и потом семь лет лагерей по 58-й статье не располагали, видимо, к разговорчивости.       Я тогда этого не понимал, но инстинктивно в такие моменты к нему не лез.             На мой безмолвный вопрос он в тот день так ничего и не ответил.       Он вообще на него мне так никогда ничего и не ответил.       Потому что через два дня, 8 декабря, дед умер...             Я так и не узнал, что думал главный тогда в моей жизни человек про Афганистан и наше туда возможное вхождение.       Так и не понял, почему он так грустно качал головой...       Ведь не мог же он тогда знать, что...       Или мог?       Не знаю...    Может, встретимся когда-то- расспрошу, о чём он думал 5 декабря 79-го.       Но именно в тот день Афганистан вошёл в мою жизнь. Как оказалось - навсегда.       Я впервые прикоснулся к тому, что станет главным "пунктом" моей биографии, во многом "сделает", сформирует меня сегодняшнего. И почти одновременно из моей жизни ушёл дед, который "делал" меня первые 13 лет.       Наверное, вдвоём им не было места в моей судьбе. Проживи дед ещё года три, и я вряд ли рвался бы в Афган. Я бы о другом мечтал, другим восторгался, по-другому учился...             Но видно мне именно это было "написано".       И потому-то, наверное, одновременно с появлением "афганской темы" закончилось и моё воспитание дома. Мама много работала, чтобы прокормить нас двоих, да и сам я скоро начал потихоньку зарабатывать и уже не особо к ней прислушивался. Любил, уважал, но делал больше по-своему.       То, чем 13 лет занимался дед, продолжили школа, улица, работа.       И "советская пропаганда".       Точнее то, что сейчас принято так называть, часто с негативным оттенком.       Хотя теперь-то я понимаю, что многим из нас удалось пройти то, что нам выпало, именно благодаря стержню, который дала эта самая "пропаганда".             Мы искренне гордились своей Родиной, искренне считали, что СССР - самая лучшая страна в мире. Искренне любили её и сочувствовали тем, кого угораздило родиться в какой-нибудь Америке.       У нас было много чем гордиться.       И среди этого многого непостижимой громадой возвышалась ПОБЕДА.       Воевавшие были ещё нестарыми людьми. Их было много и от этого ощущение, что это победили ВСЕ МЫ, было вполне реальным.       А фильмы про войну рождали эффект соучастия и присутствия.       Я любил их и смотрел все помногу раз.             Дед ещё был жив, когда вышел совместный советско-американский 20 серийный документальный фильм "Великая Отечественная". В американском варианте- "Неизвестная война".       Каждую неделю мы с дедом шли в "Октябрь" смотреть очередные две серии.             Плохо помню содержание отдельных серий, но навсегда запомнил, как смотрел эту чёрно-белую хронику дед. Я никак не мог понять, почему иногда у него начинали дрожать губы и подбородок, а по морщинистой щеке сбегала слезинка.             Почему он плачет? Ведь мы же победили! Мы же выиграли войну!             Я не спрашивал - понимал, что должна быть серьёзная причина, чтобы заплакал этот обычно невозмутимый, много повидавший человек.       Он не много успел рассказать мне про войну - я был слишком мал.       Но благодаря ему война стала для меня гораздо большим, чем просто история. Это было что-то личное, но я не знал что.       А потом понял.             Как-то в очередной раз смотрел "Белорусский вокзал", где в финале идут кадры хроники - на Белорусском вокзале встречают фронтовиков. Я всегда любил этот момент: благодаря песне Нины Ургант, с экрана передавалось это невероятное ликование победителей.       "Одна на всех, мы за ценой не постоим...."          И вдруг я поймал себя на мысли, что ЗАВИДУЮ им. Этим усатым дядькам, которые подбрасывают в воздух детей и смачно целуют подбегающих женщин.       Завидую тому, что мне НИКОГДА не суждено вот так возвратиться с войны.       Никогда не пережить самому ЭТО ликование...       Может быть, ещё и поэтому так запомнилась мне услышанная в начале декабря 79-го фраза про возможный ввод советских войск в Афганистан.       От неё веяло войной.       Войной, на которую я "успевал".             Минжин             Впрочем, поначалу я воспринял непонятную реакцию деда скорее как сомнение, что то, о чём сказали "голоса", вообще возможно.       В конце декабря, числа 28-го, наверное, мы с друзьями были в гостях у одноклассницы, дочки монгольского дипломата.       Посольство Монголии было недалеко от нашей школы и дети многих дипломатов учились в ней. Хотя школа была даже не "спец", а вполне обычная, "рабоче-крестьянская", как мы шутили.             Звали девочку Минжин и был я в неё по-мальчишески влюблён.       А как обратить на себя её внимание не знал.       И вот мы что-то там веселимся, "Boney М" какой-то играет, танцы-шманцы...И вдруг входит Минжин и говорит, что в Афганистан вошли советские войска.       Так и сказала "вошли"...       Все слегка остолбенели от такой новости. И тут я решил, что мой час настал и очень "авторитетно" заявил, что это всё фигня и что об этом я ещё раньше слышал по "западному радио". И что это, мол, они всё нагнетают, гады.       Однако, ожидаемого эффекта моё выступление не произвело, поскольку Минжин спокойно возразила, что узнала об этом не из "голосов", а от папы.             Авторитет папы-дипломата явно перевешивал мой авторитет политинформатора класса. И мне ничего не оставалось, кроме как пробурчать что-то вроде "всё равно, фигня это всё"...             Но когда после зимних каникул мы вышли учиться, темой первой же моей политинформации уже был как раз "ввод Ограниченного Контингента Советских войск в Афганистан для оказания братской помощи дружественному афганскому народу в отражении возможной империалистической агрессии".             "Моя война" становилась всё более реальной...       В течение следующих двух лет вести из Афганистана приходили редко и всё больше в виде статей про то, как воины-интернационалисты строят школы. К статьям прилагались фотографии наших радостных солдат и не менее радостных афганцев и при виде этих взаимных улыбок в реальность "империалистической агрессии" как-то не верилось.       Тем не менее, войска из Афганистана почему-то не уходили.    И чем больше они строили в Афганистане школ и сажали деревьев, тем меньше верилось, что занимаются они именно этим. Кого как, а меня эти сомнения только радовали...             После смерти деда "голоса" я не слушал.       Сначала как-то не решался притронуться к его транзистору. Потом никак не мог справиться с настройкой, а вскоре старый ВЭФ совсем умолк. Так умирает старый верный пёс вслед за хозяином.       Источников "альтернативной" информации у меня не стало, а покупать новый приёмник было не на что. Да и магнитофон стал для меня куда более насущной "мечтой".       Так что происходящее в Афганистане на самом деле оставалось непонятным.       Но поползшие со временем разговоры про "цинковые гробы из Афгана" эту "непонятку" раскрывали вполне определённым образом.          В январе 82-го я отмечал 16-летие. В гости пришла Минжин, которая к тому времени уже училась в "спец" школе. Так что виделись мы редко, но отношения тёплые сохранили. Хотя и чисто дружеские по-прежнему.    И вот, по-дружески подтрунивая надо мной, она вспомнила, как два года назад мы поспорили из-за Афганистана:         -- А теперь там уже два года идёт настоящая война.       Так и сказала-"война".          Может быть, что-то стёрлось из памяти, но я не помню, чтобы до этого кто-то произносил вслух это слово, говоря про Афганистан.             Война.             Многие догадывались, что там происходит, и откуда берутся цинковые гробы. Но для нас, родившихся и выросших в СССР, со словом ВОЙНА были связаны слишком определённые ассоциации.    Во всяком случае, когда речь шла о нашей стране.       А Минжин родилась в Монголии, где не было Великой Отечественной. А лет до 9 росла в Нью-Йорке, где знали только про Вторую Мировую. Которую, при этом ещё они, американцы, в основном и выиграли.             И теперь, живя в Москве, она со всей непосредственностью назвала вещи своими именами. Более того, видимо "своими именами" у них дома называли многое. Иначе чем ещё объяснить следующее выданное ею "откровение":          -- Эти дураки непонятно зачем посылают на смерть молодых солдат.             Под "этими дураками", видимо, подразумевалось наше руководство. Но даже не эти слова поразили нас с ребятами больше всего. Хотя и очень уж непривычно звучали они, сказанные вслух.       Почему-то произнесённые тоненьким, нежным голоском Минжин слова про два года войны, на которой убивают НАШИХ молодых солдат, произвели на меня куда большее впечатление, чем все "шёпоты" про "цинки" до того.             Пожалуй, именно в тот день идущая в Афганистане война и предстоящая мне служба в армии плотно совместились в моей голове.             До армии оставалось два с небольшим года. Я не питал иллюзий по поводу поступления в те институты, которые были мне интересны.- ИСАА МГУ, МГИМО.    Туда нужно было сдавать английский, который я знал вполне прилично для общеобразовательной школы, но совершенно недостаточно для "серьёзного" ВУЗа.       Денег на репетитора не было. Как не было и блата, без которого тоже вряд ли было реально поступить туда, куда мне было интересно. А поступать туда, куда было не интересно, как-то не хотелось. Да и не было это особо в духе того времени. Во всяком случае, как я его понимал.       Как не было в духе времени рассматривать призыв армию, как конец света.             Вопроса, в каких войсках служить, у меня не возникало уже очень давно.          Мне было 7 лет, когда перед ноябрьскими праздниками у нас в доме появился первый телевизор. Маленький, чёрно-белый, но всё равно - чудо.       И среди первого, что я увидел, благодаря этому чуду, был парад на Красной площади.       Министр обороны, объезжал коробки парадных расчётов разных родов войск. На его приветствие они отвечали дружным "Ура-а-а!"    И вот министр остановился перед строем парней в тельниках и беретах.            -- Вот они, красавцы! - сказала бабушка.            -- Здравствуйте, товарищи десантники! - гулко разнеслось в морозном воздухе приветствие Министра обороны.    Так я узнал, как называются "красавцы".       Ура-а-!- разнеслось над Красной площадью их ответное приветствие. Безусловно, самое дружное и бодрое.             Я почти не помню бабушку - больше по ощущениям, чем по каким-то фразам. Но эти её слова про "красавцев" врезались в память навсегда.    Вот так, наверное, и складывается часто судьба. Наша и наших близких. Из таких вот сказанных невзначай слов.             Потом уже я узнаю, что береты у "красавцев" голубые, как и полоски на тельниках.       Потом, когда став чуть старше, буду выбегать сразу после трансляции парада на Садовое кольцо, где шла выходящая из города техника. И с нетерпением ждать проезда кургузеньких БМДшек с гордо сидящими в них парнями в странных шлемах и с автоматами без прикладов.       Но начало всему этому положит одна бабушкина фраза в ноябре 1973 года.       И именно эта фраза задолго до армии определит, где я хочу служить.             Ну а к январю 1982-го уже выучен наизусть фильм "В зоне особого внимания". Уже не раз и не два отсмотрен "Ответный ход".       Вопрос о том, какие войска лучшие - не стоит. Вопрос только как попасть туда...          Но только фраза, сказанная Минжин, связала в моём сознании мечты о ВДВ и осознание того, что это ещё и самый верный путь на войну.       Именно с этого времени все мысли о будущей службе в армии стали мыслями про ВДВ и Афганистан.       Кто-то скажет: "Романтичный идиот!".       Не стану ни возражать, ни спорить.    Отголоски пионерского бабушкиного детства и комсомольской юности деда?    Наверное.       Но про себя я знаю одно: в МОЁМ случае, именно ЭТОТ "романтизм" и именно ТАКОЕ наследие, помогли мне ВЫЖИТЬ и УСТОЯТЬ в той реальности, до которой в январе 82-го оставалось два с небольшим года.             Да и вообще, сколько бы мы не стебались порой над "пионерской зорькой", которую впихивали в наши головы в советское время, лично я уверен, что во многом благодаря ТОМУ воспитанию и в Афгане большинство не скуксились. И даже на Чечню ещё хватило "запала" - это ведь генералы некоторые там обосрались, а солдатики да летюхи со старлеями сдюжили.       Потому как успели ещё пожить в то время, когда "Офицеры" и "В зоне особого внимания..." были культовыми фильмами, а слово "армия" не было страшилкой для малышей.       Ладно, завязываю с пафосом. Тем более, может я и не прав.       Продолжу о том, что знаю.             Доктор             Быстро пролетел девятый класс, вот уже и десятый скоро закончу.       Я ещё школьник, но 1983 год многое предрешит и в моей армейской судьбе.       Армия уже "присматривалась" к нам, призывникам весны 1984 года.             Весной 83-го, перед очередной медкомиссией в военкомате, объявили: признанные 100%-годными получат шанс выбирать войска, где служить.       То есть выбрать "элитные" ВДВ, морскую пехоту, пограничные или флот.       Проблем со здоровьем у меня не было, но проблема со 100% прохождением комиссии была.       Одна. Но, учитывая мои мечты о ВДВ, довольно серьёзная.             Дело в том, что одним из этапов медкомиссии была проверка вестибулярного аппарата. Тебя усаживали на круглый вращающийся стульчик с высоким шестом за спинкой. Нужно было закрыть глаза, держаться руками за подлокотники и тебя начинали быстро крутить вокруг своей оси, вращая стульчик этим самым шестом.       Потом по команде нужно открыть глаза... и земля уезжает..., а ты пытаешься не скатиться с неё, удержаться на плоскости... голова при этом клонится резко в сторону, противоположную "убеганию" земли.       И вот по тому, насколько твоя голова "уезжала", судили о состоянии твоего "вестибулярного аппарата". А это, понятное дело, один из параметров готовности к прыжкам с парашютом.             Так вот- моя проблема состояла в том, что всякие качели-карусели я ненавидел с детства. Особенно карусели - мне сразу "плохело", кружилась голова, подташнивало и всякое такое.       Но избегать такого рода развлечений проблема небольшая - я и избегал. Иногда приходилось, конечно, терпеть, когда уж совсем нельзя было "отмазаться", чтобы в грязь лицом перед ровесниками не упасть.             Но тут-то не отмажешься. А на кону исполнение мечты.             Короче, проблема серьёзная. И подошёл я к её решению серьёзно.       Зная дату "решающей" медкомиссии, я тренировался по собственной "методе". Заключалась она в том, что я учился фиксировать положение головы относительно плеч, стараясь абстрагироваться при этом от окружающего мира.       С помощью этой уловки я рассчитывал ввести врачей в заблуждение.             И вот настал решающий день.       В очередной раз мы, несколько десятков 17-летних пацанов, пробежались в трусах по кабинетам.       В очередной раз развлекли друг друга многократно слышанными уже байками про молодую врачиху из военкомата.    Она, не глядя на призывника, спустившего по её команде трусы, говорит, привычным движением ощупав его мошонку: "Давайте сюда!". И протягивает руку...       А он, не поняв, что ей нужна его медкарта, кладёт ей в руку... ну, в общем то, что как раз над мошонкой...          Не знаю, как и когда родились эти байки. Может, и повезло кому-то...       В нашем же военкомате были исключительно старые, очкастые тётки.       Правда, одно сходство с байкой было - на нас они вообще не смотрели.       Напишет что-то в карту, шлёпнет печать и: "Следующий!". Конвейер...       Вот бы и везде так - но нет, в "том самом" кабинете врач как раз был до отвращения внимательным и разговорчивым:      -- Ну, юноша, присаживайтесь. Как самочувствие?      -- Нормальное.      -- Как качку переносите? На самолёте летали? Не тошнило?      -- Нет, все нормально.             Это чистая правда. Другое дело, что летал я всего раз в жизни с мамой в Кишинёв. Но ведь не укачало же. И не тошнило. И вообще понравилось...       А про качели-карусели скромно умолчим...    Тем более, что и не спрашивает никто.       Он, очень по- деловому и привычно, пристёгивает мои руки к подлокотникам кресла.            -- Сейчас мы вас покрутим. Голову нужно опустить, прижать подбородок к груди, глаза закрыть. По моей команде голову поднимаем, глаза открываем... Это проверка вашего вестибулярного аппарата.      -- Я знаю. Я в ВДВ хочу служить, так что в курсе...      -- Ну, сейчас увидим какой вы десантник.             Так, сосредоточились. Забыли свои ощущения от каруселей. Не волнуемся. Делов-то - несколько секунд...       Началось...       Я состою только из плеч и головы...    Голова перпендикулярно плечам...       Как же я всё это ненавижу. Как же противно сжимается где-то в животе и подкатывает к горлу. Так, спокойно, заканчивают крутить...            -- Поднимаем голову! Открываем глаза!             Ох, куда же поехала земля!!!       Стоп - плечи, голова, перпендикуляр, смотрим "в никуда".             Его голос сквозь вату в ушах звучит удивлённо:      -- Молодой человек! Вы меня слышите? Вы что так напряглись? Всё нормально?      -- Да...             Это мой голос, что ли, такой напряжённый?
Вроде бы у меня получилось. Или нет?            -- Молодой человек, не надо так напрягать шею. Нам нужна ваша естественная реакция. Давайте ещё раз.             Что?!!! Ещё раз? Блин, какой ещё раз? Я усидел - всё!       Хотя стоп - он же меня не поднял "пройтись".    Смог бы я? По-моему, нет.             На вторую попытку меня "не хватило". Как не напрягал я шею и затылок - голова предательски "уехала" в сторону... "Пройтись" он даже не просит.             Всё, провал... Блин, ну что ж так не везёт, а? И что теперь?...       Он уже сел за стол, положил перед собой мою карту....            -- Поднимайтесь, подойдите к столу.             Мне кажется, что в его голосе какая-то даже ирония.            -- Вы сказали, что хотите в ВДВ. А уверены, что сможете?             Что? Я? Уверен? Да я не то что уверен, я железно уверен!            -- Да, хочу! И уверен, что смогу.             Он на секунду задумался. О чём он там думал?       Не знаю и никогда не узнаю. Ни фамилии его не знаю, ни лица не помню...       Но только уверен - ангелы моей судьбы, те, которые знают, что написано у каждого из нас в книге жизни, успели что-то нашептать ему в уши...            -- Ну, смотрите... Следующий!             И он отдал мне в руки карту, где в очередной графе было написано такое простое и такое важное для меня сейчас слово.       "Годен".       Годен! Я годен к ВДВ!!!             В этом коротеньком слове уже были заложены и прыжки с парашютом в ДОСААФ и Фергана и 56 Десантно-Штурмовая бригада в Гардезе.       Этот неизвестный доктор вполне мог поставить крест на всём этом.       Мог изменить всю мою дальнейшую жизнь...       Но не сделал этого.    Спасибо, доктор!             Военком             Я "годен". Сделан ещё один маленький шажок в сторону Афганистана.       Но сейчас для меня важно другое: после медкомиссии часть из нас собирают в каком-то коридоре перед массивной, обитой дермантином, дверью.       Видно, как раз тех самых, "стопроцентных"...       Табличка на двери гласит: "Военный комиссар Киевского РВК г. Москвы".       Теперь решать мою судьбу настала очередь полковника Мальцева.       Ну, не подведи, товарищ полковник!             По одному вызывают за дверь.       Кто-то выходит довольный, кто-то безразличный, кто-то грустный.             - Морфлот, блин... Три года, твою мать! А хотел в ВДВ...             Да, хреново дело - оказывается, радовался я рано.            -- Шейнин!             Вот ведь ждал, когда вызовут, а всё равно вздрогнул...       Ну, поехали!       Подобное чувство я испытаю через год, вздрогнув от резкой сирены, когда выпускающий откроет дверь Ан-2. А после следующей сирены по его команде нужно будет сделать несколько шагов к двери самолёта...    А потом шагнуть из него в пустоту...             Но пока что моя главная задача попасть в этот самолёт.       Вхожу.    Большой "начальственный" стол. За ним крупный полковник и какие-то двое гражданских. Останавливаюсь метрах в полутора от стола.    Приглядываюсь, изучаю обстановку.       На столе стопка папочек. Личные дела?       Полковник берёт одну сверху, читает.    Интересно, что там уже про меня написано?            -- Вы признаны стопроцентно годным к службе. Где хотите служить?      -- ВДВ.             Не отвечаю - выдыхаю эти три буквы. Сколько я ждал этого вопроса!            -- Как отнесётесь к направлению вас в школу сержантов?      -- ВДВ?             Блин, вот меня переклинило. Тоже мне, фанат...       Он улыбается краешком рта...            -- Да. Сержантская школа воздушно-десантных войск.      -- Я готов.      -- Хорошо, идите. Через какое-то время вызовем вас на прыжки.             Он что-то написал карандашом на "моей" папке и отложил в сторону.       Ликование, с коим я вышел от военкома, светилось, видимо, на моём лице.            -- Чего довольный такой?      -- ВДВ, сержантская школа!             Наверное, скажи военком, что идти в армию нужно завтра - не задумался бы ни на секунду. Но пока он сказал только про прыжки, что ж, тоже клёво...       Впрочем, встретиться с военкомом снова мне пришлось ещё до прыжков.             Не знаю, какие отметки он сделал на моём личном деле, но похоже мой "фанатизм" от него не укрылся. Во всяком случае, через месяц меня опять вызвали в военкомат. Я не сильно удивился, помня разговор про прыжки.       Но оказалось, что дело пока не в них.            -- Вы изъявили желание служить в ВДВ. Вас решено отправить в сержантскую школу. А не хотите поступить в военное училище? Стать офицером ВДВ?             Признаюсь, вопрос застал меня врасплох. Военных в нашем роду не было. Во всяком случае, среди тех, кто не был для меня мифическим персонажем.       И сам я как-то о карьере военного и поступлении в училище не задумывался.       Учёба автоматически была связана для меня со временем после армии. С другой стороны, и однозначно отказаться тоже вроде не было оснований.            -- Вы написали в анкете, что увлекаетесь японским языком.      -- Да, изучаю. Интересуюсь Востоком, особенно Дальним...      -- А вы знаете, что в Рязанском училище ВДВ есть факультет референтов-переводчиков? Там как раз тоже изучают иностранные языки. В том числе и восточные             Нет, этого я не знал. Персонажи моих любимых фильмов про десантников, при всём преклонении перед ними, как-то совершенно не ассоциировались у меня с изучением иностранных языков. Особенно восточных.       Вот Институт Стран Азии и Африки при МГУ или Восточный факультет ЛГУ - понятно. Собственно, про них я и думал, но путь туда до армии был мне "заказан". А десантное училище...?       Неожиданно обнаружившаяся возможность совместить мои несовместимые, казалось бы, устремления - ВДВ и востоковедение -заслуживала внимания.       И после некоторых раздумий я согласился, оказавшись на некоторое время на другом "конвейере" - с другими анкетами и медкомиссиями.       Все их я успешно прошёл - благо на "стульчаке" меня больше не крутили.       И так бы, наверное, и поехал я в июле поступать в Рязань, если бы не одна встреча - как теперь понимаю, тоже не случайная.                   Дядя Толя             Мы жили тогда в большой коммуналке в центре Москвы и одними из наших "соседей" была мамина сестра с мужем и детьми. У её институтской подруги муж был полковником ВВС.       "Дядя Толя" был единственным военным, кого я знал относительно близко. Но посоветоваться с ним по поводу "предложения, от которого не смог отказаться", я не мог - уже второй год он служил советником в Ираке.       Но надо же было такому случиться, что в апреле на вилле, где жили наши советники, взорвался баллон с газом, дяде Толе сильно обожгло лицо, и на лечение его увезли в Москву. И как раз в мае 83-го, когда я уже готовился к выпускным экзаменам в школе, он оказался у нас в гостях.       Естественно, я не преминул рассказать о своих планах.       К моему удивлению, "дядя Толя" отнёсся к ним довольно прохладно:          -- Артём, у каждого военкомата есть план "вербовки" курсантов в военные училища. Их задача - отправить тебя туда, а дальше ты их мало интересуешь. Поэтому не дают всю информацию. Ты ведь увлекаешься японским, так?         -- Да, и они сказали, что в Рязанском училище ВДВ есть факультет референтов-переводчиков, где изучают и восточные языки.          -- Правильно, есть такой факультет, изучают. Но ты же умный парень, подумай - много ли нужно армии десантников со знанием японского?          -- ...          -- Правильно, мало, если вообще нужны. А вот с китайским - много. И вот тебя с твоей анкетой, где ты написал про свой японский, именно на китайский и определят. А потом поедешь куда-нибудь на Дальний Восток. Будешь сидеть в тайге, учиться башкой стены пробивать и ждать, когда тебя отправят выполнять "важное государственное задание". Тебе это надо?             Нет, это мне было не надо. Точнее я как-то про такое не задумывался.            -- И вообще, Артём, не спеши - армия такое дело, что тут с кондачка решать нельзя. Лучше иди, послужи. А не раздумаешь, так через год твой замполит тебя с радостью отправит поступать - у него тоже разнарядка есть.             Логика была убийственная и обезоруживающая.             Вот так в дело снова вмешались ангелы моей судьбы.       Почему я думаю, что и здесь не обошлось без них?       Потому что дядя Толя не должен был ещё год оказаться в Москве. Потому что если б не он, в Рязань я бы точно поехал и точно поступил.       И как бы дальше всё сложилось - неизвестно. Из училища я бы выпустился только летом 87-го. И кто знает, куда бы распределили поначалу...             Нет, видно моя дорога в Афганистан должна была быть покороче.       И как раз мой отказ ехать в Рязань этому сильно поспособствовал. Не буду вдаваться в подробности неприятных объяснений в военкомате - для этой истории важно лишь то, что после мая 83-го про сержантскую школу разговор со мной больше не заводили ни разу. Не оправдал я доверия...       Более того, именно тогда на моём личном деле появилась литера "209(б)".       Все последующие медкомиссии я проходил уже под этим кодом.       Знал бы я тогда, что это значит - сильно бы обрадовался и успокоился.       Потому что команда "209 (б)" означала ВДВ-ДРА...             Но ещё почти год мне предстояло пребывать в неведении.       Рома             Лето 83-го года запомнилось тем, что я встретил первого человека "оттуда".             Как и в три предыдущих года, я уехал на всё лето рабочим в археологическую экспедицию. В отличие от предыдущих лет, когда ездил в Молдавию, на этот раз копали мы в Краснодарском крае, под Майкопом.       "Золото скифов" - так называлась потом выставка "накопанного" нами.             Но золото меня волновало мало. Намного важнее было другое- среди приехавших из Москвы таких же "землекопов", как я, был парень, по имени Рома, который в первый же день вышел на раскоп в солдатской гимнастёрке с парашютиками в голубых петлицах. Естественно, мы тут же познакомились.             Довольно общительный, он про службу почему-то говорил неохотно.       Но я был настойчив и постепенно вытащил из него кое-что.       Рома пробыл в Афганистане около года в 82-м - потом желтуха, потом Союз.       По его отрывистым рассказам я окончательно убедился, что никакими школами и деревьями в Афгане никто не занимается.       Но и война представала в них совсем не такой, как я её всегда представлял.       Обстрелы колонн, подрывы на минах, гибель наших, ненависть местных...            -- Там никому нельзя верить, они там все против нас, даже те, кто вроде с нами. Любой крестьянин ночью может оказаться душманом.             Про душманов я уже слышал. Читал в газетах, смотрел фильм Каверзнева, ставший для него последним, где так называли "врагов Апрельской революции". Но этих врагов я представлял как-то совсем иначе.       То, что среди них было много обычных крестьян, было странно и непонятно.            -- Но ведь мы же за них воюем, чтобы им лучше жилось.             Рома был года на четыре всего старше, но в эти моменты смотрел на меня, как на ребёнка, спрашивающего о том, чего всё равно не поймёт...            -- Не так всё просто, Тёма. Вот попадёшь, не дай Бог, сам поймёшь.             Он знал про мои устремления и не особо их поддерживал, но и не отговаривал.       Знали про них и ещё несколько мужиков из бригады, в которой я работал.       Те были постарше, уже отслужившие, к Роме с расспросами особо не лезли. Я для них был совсем ещё пацаном, а афганская война- чем-то далёким. Надо мной больше прикалывались, чем воспринимали всерьёз.       Как-то раз, в выходной, бородатый Саня Ощенский сидел на крыльце дома, где мы жили. Я развлекался, метая нож в забор.            -- Чё, Тём, на душманов тренируешься охотиться?             Он вообще был балагур и весельчак и, как всегда, подтрунивал надо мной.            -- Ну да, они там как раз такие- бородатые, вроде тебя...             Я подошёл к крыльцу с ножом в руках, он зажал нож зубами.       Прижал согнутые руки к груди, как заяц лапы- типа, "испужался".       Тогда я достал верёвочную петлю из кармана - мол, сейчас "порешу"...            -- Чего это вы делаете? - крикнула стоящая неподалёку Лола.      -- Да вот, наш будущий дЕсант в душманов играет, руку набивает!      -- Ну, давайте запечатлеем для истории!             И запечатлела... Наверное, это фото можно считать первым в моём "афганском фотоархиве"          Был август, жизнь была прекрасна и удивительна, мы дурачились и шутили.       Саня даже представить не мог, как близки к реальности его шутки.       Через год в это время я уже буду в Афганистане...       Оставалось совсем чуть-чуть...                   Термез             До армии оставалось уже меньше года.       Но оказаться совсем рядом с Афганистаном мне пришлось намного раньше.       Причём "рядом" в буквальном, физическом смысле.       После Краснодарского края, где я был до конца сентября, вернулся на неделю домой, а потом снова укатил в другую экспедицию. На сей раз в Узбекистан, в Термез. Там предстояло работать на раскопках буддистского храмового комплекса 12-13 веков.       Это было интересно само по себе,. Но ещё интереснее было то, что располагался этот объект, входящий в список памятников, охраняемых ЮНЕСКО,.... на территории погранзаставы.       Неделя, проведённая в Москве, ушла как раз на оформление допуска в погранзону. Меня удивило, с какой серьёзностью этот допуск выписывали.             Только оказавшись в Термезе я понял , до какой степени мы окажемся в глубине погранзоны: наш объект располагался почти вплотную у колючей проволоке. За ней, метров через 200- река, Амударья. А другой берег был уже Афганистаном.    То есть, "отливая" в перерыве на колючку, я фактически "целился" в него. Это было забавно. И символично...       Я приблизился к Афганистану уже на расстояние взгляда.       Но символичным в смысле моего будущего было не только это.             Дело в том, что помимо расположения на территории заставы, в закрытой зоне, дополнительной "особенностью" этого памятника ЮНЕСКО было то, что располагался он в той части заставы, которая являлась... стрельбищем.             То есть холм, под которым находился храмовый комплекс, стоял у самой колючей проволоки, а перед ним располагались всевозможные мишени. И стрельба велась аккурат в направлении холма. А он являлся естественным "пулеуловителем".       Поскольку прерывать на месяц процесс боевой подготовки никто не собирался, то стрельбы проводились с положенной регулярностью.             Поскольку происходили они днём, пережидать их нам приходилось прямо на рабочем месте. За некоторое время до начала стрельб прибегал солдатик, сообщал, что скоро начнут, и мы укрывались за холмом. А со временем, по мере продвижения раскопок, стали спускаться в пещеры.             Стреляли одиночными и очередями, из автоматов и чего-то помощнее.       Поскольку, видимо, не все воины-пограничники были отличниками боевой подготовки, довольно много пуль со свистом летело и через холм и по сторонам от него.       Так я впервые узнал, что такое свист пуль, летящих в твою сторону.       Я знал, что стреляли не по нам, но ощущение порой было не из приятных.       Судьба потихоньку продолжала готовить меня к скорому уже будущему.    До армии осталось полгода...             Прыжки             В феврале 1983-го меня, наконец, отправили на прыжки. К тому времени я уж даже немного начал волноваться, не "передумал" ли военком.       Не решил ли в наказание "кинуть" меня с ВДВ.       Я же не понимал, что стоит за кодом 209(б)...       Успокоенный, на 10 дней отправился в Волосово, Чеховского района Московской области. Там находился один из аэродромов ДОСААФ.             Про сами прыжки рассказывать подробно не буду, не об этом сейчас.       Хотя, конечно, ощущения от прыжков с парашютом незабываемые.       Особенно от второго и третьего. Первый просто растворился в адреналине и восторге.       Получилось так, что прыгал я первым из 9 человек. И один...             Сирена...            -- Встал!             Сирена...            -- Пошёл!             121, 122, 123. Кольцо, купол, "рыжая".....             Помню только, что пел во всё горло, убедившись, что раскрылся купол. И чуть не забыл выдернуть эту самую "рыжую" стропу, чтобы не раскрылся ещё и запасной парашют.          А вот голова так и не закружилась, даже при отделении от самолёта...             Ещё помню, как скорее хотелось каждый раз прыгнуть, чтобы избавиться от давившего на плечи тяжёлого парашюта. Даже страх отступал.       Было холодно, и нам выдали тёплые штаны и бушлаты - не повернёшься...       Через полгода всё то же самое повториться в Фергане.       С той только разницей, что там скорее хотелось прыгнуть из-за жары.             В эти десять дней нам, присланным по линии ДОСААФ курсантам, инструкторы устроили некое подобие армии - подъём, зарядка, пробежка в морозной тьме.       Порой задалбывало и постоянно хотелось есть...       Запомнилась фраза нашего инструктора, Гены Желтова, сказанная, видимо, в том смысле, что здесь - это всё цветочки:          -- Вот в войсках вас научат Родину любить.             Потом я много раз сталкивался с тем, что в армии это выражение - синоним "гонять до потери сознания". Забавно...       Ну, в-общем да, научили, на всю жизнь... И спасибо "войскам"...             Жили мы в здании казарменного типа - двухъярусные койки в несколько рядов в огромном помещении без перегородок.       Правда, человек 20, и я в их числе, оказались в кубрике поменьше.       В большую часть казармы мы особо не ходили - вроде не зачем.       Всё равно все чужие. С кем познакомился- с тем и общаешься...       Да и в казарме мы оказывались, когда единственной мыслью было только заснуть поскорее. От холода, непривычной еды и обстановки умаивались сильно. Через пять минут уже только посапывание было слышно отовсюду.       Где-то там, в этом огромном, уставленном двухъярусными кроватями зале, через стенку от меня, спят и Саня Пахоменко и Олег Никулин и Валера Мищенко и Петя Еремеев. И ещё многие пацаны, с кем уже совсем скоро мы окажемся вместе в одном взводе, в одной роте и в учебке в Фергане и в 56 ДШБ в Афганистане.       Кто-то скоро станет ненадолго моим товарищем. Кто-то- навсегда другом.             Мы уже совсем рядом, мы уже почти встретились.       Мы уже вместе идём по одной дороге, в одном направлении.       Туда, откуда кому-то из нас не суждено возвратиться....             Перед отъездом из Волосово, вручив нам значки и удостоверения парашютиста-разрядника, Гена как-то неожиданно посуровеет и скажет:          -- А кто-то из вас попадёт в Афган. Удачи, мужики...             Не знаю, что имел в виду наш инструктор. Какую удачу...    Тогда не знал, не понимал и не думал об этом.    Ведь для меня главной удачей как раз и было оказаться "там".             Вася-"афганец"             До призыва оставалось всего ничего.       12 апреля меня вызвали в военкомат и вручили повестку на 23-е.       Как говорится, "с вещами". Пошёл обратный отсчёт дней- 10,9,8,7...       А 14-го я получил ещё одно "напутствие" судьбы в лице "афганца".       Причём в некотором смысле пришлось "повоевать" с ним плечом к плечу.             На этот день у нас с одноклассниками было намечено важное мероприятие.       А именно - драка в кафе, располагавшемся в здании кинотеатра "Октябрь".       Вкратце суть дела заключалась в следующем. За две недели до этого наша компания отправились туда отмечать день рождения двоих наших. Затея эта мне не нравилась с самого начала, потому как была чистой провокацией и вызовом - кинотеатр находился на территории, где "шишку держали" так называемые "Трубники", а мы считались со "Смоленки".       Противостояние было давним, и никто уже не знал, с чего начавшимся. Но, как часто бывает в подобных случаях, тем более непримиримым. Хотя, казалось бы, всего-то через проспект Калинина перейти...             Всё последовавшее было настолько предсказуемо и неизбежно.             Нас сразу "заметили", не прошло и часа - задели, мы ответили, и... понеслось.       Поскольку местных было в разы больше, Капа, в первые же минуты "нападения", применил "психологическое оружие" - в голову одного из местных "вождей" полетела "навесиком" тяжеленная деревянная табуретка.       "Вождь" рухнул и, воспользовавшись замешательством атакующих, мы бросились в "прорыв" в сторону выхода. Поскольку натиск наш был сосредоточенным и целенаправленным, в результате "прорыва" противнику был нанесён чувствительный урон, тогда как наши "потери" - относительно небольшими. В общем, вполне рядовой инцидент, каких между "смоленскими" и "трубниковскими" происходило множество.             Было одно "но". Вырубленный "вождь" противника оказался в больнице.       Весть об этом широко разнеслась по окрестностям и "трубниковским" ничего не оставалось, как вызвать наглецов на "матч-реванш".             Никогда не любил эти бессмысленные и беспощадные развлечения и по возможности всегда от них уклонялся - драться "от скуки" казалось мне идиотизмом. Мне-то всегда было чем заняться...       Но тут о том, чтобы "отлынить" не могло быть и речи.       Подготовка к "походу" была пугающе серьёзной. Мало того, что был задействован полный состав нашей школьной компании, человек 15, так ещё каждый привлекал максимальное количество "бойцов" со стороны.       Половина наших ребят уже учились в институтах. И за год учёбы там тоже сформировались довольно дружные компании. Как ни странно, среди студентов желающих помахаться тоже нашлось немало.       Уж как их "идеологизировали" наши, не знаю, но собралось человек 30.             Одним из "наёмников" со стороны оказался Лёхин однокурсник.            -- Вася, мой однокурсник, десантник, служил в Афгане.             После этого представления вся эта дурацкая затея обрела для меня смысл.       Всё время, пока мы "сосредотачивались перед выдвижением" во дворе перед школой я старался по максимуму расспросить Васю о службе.       От него я впервые услышал слово Гайжюнай - там Вася был в учебке.       Меня немного расстроили его слова, что кому учиться на механика-водителя или оператора-наводчика БМД, а кому на командира отделения или разведчика, в Гайжюнае решают "как Бог на душу положит".       С техникой я никогда "не дружил" и оказаться за рычагами БМД было бы для меня совсем печально. Пушка ещё туда-сюда, хотя тоже не очень вписывается в мои представления о службе в ВДВ, навеянные фильмом "В зоне особого внимания..."             Ещё одно незнакомое слово - Баграм. Там стоял Васин парашютно-десантный полк...    На меня уже почти повеяло суровым афганским ветром, я уже почти погрузился в атмосферу засад и колонн....         И тут настало время "выдвигаться" нам самим.    Нас прервали мои боевитые друганы:            -- Лопух, хорош грузить Васю, не для того собрались!      -- Ну, это кто как. Мне это в сто раз важнее, чем ваши "казаки-разбойники".      -- Ладно, пошли. Там договоришь, если успеешь, вояка.             Фёдор иронично улыбается - понимает, что "там" будет не до разговоров.       Местом для "реванша" был избран тот же бар "Октябрь".       К моему удивлению, несмотря на очередь желающих у входа, нас мелкими группками запускают в бар без очереди. Капа с Фёдором что-то там говорят на входе. Похоже, сегодня все посетители в этом баре "не случайные".             Пока сидим за столиком, Вася успевает показать свой военный билет.       В графе "Участие в боевых действиях" написано об участии в боях с бандформированиями. Где - не сказано.       В графе награды - медаль "За боевые заслуги".       Мой "военник" тоже при мне - паспорт уже забрали в военкомате.       Только у меня пока все странички чистые...             Я смотрю на него как на пришельца с планеты, куда мечтаю попасть. Человека, который УЖЕ прожил то, о чём я только мечтаю...       Мне столько хочется спросить.             Но тут "началось"......             В горячке схватки я теряю его из виду. Нас всё больше и больше оттесняют друг от друга. Драка, распространилась уже на оба этажа и туалеты.    Постепенно она начинает всё больше напоминать кадры из мультфильма "Маугли", когда волки поодиночке дерутся с толпой "рыжих собак". Нас меньше...       Не знаю, чем бы закончилось это "сражение", если бы не раздавшиеся крики:      -- Менты, шухер!             Приезд ментов - как засуха в пустыне. Все схватки быстро утихают и обе стороны дружно бросаются наутёк. Впрочем, некоторые "локальные стычки" тут же вспыхивают вновь в сквере за кинотеатром и в ближайших дворах.       Но ментов, видно, понаехало немало и постепенно дерущихся разгоняют.       Самое удивительное, что драка, длившаяся, как мне казалось, бесконечно долго на самом деле заняла считанные минуты...             Когда через некоторое время мы собрались в одном из "наших" дворов уже на Смоленке, чтобы обсудить итоги "битвы", Васи там уже не было.       Так я и не успел больше ничего узнать про Афганистан на гражданке.             "Эхо" той "схватки" оказалось долгим.    Через год Руслан, служивший в Дагестане, напишет мне, что от одного "молодого" из Москвы услышал "легенду" про "погром, устроенный в апреле 84-го в баре "Октябрь" двумя соперничающими группировками.             Но через год всё это будет от меня уже так далеко.       Я уже сам узнаю всё, о чём не успел расспросить у "афганца-Васи".       Правда, по-прежнему не перестану удивляться, как долго всегда тянется время во время "схватки". Хотя , на самом деле, длится она порой считанные секунды...       Только и "схватки" и противники будут уже совсем другие.       И в той жизни, потеряет смысл всё бывшее важным и значимым в прежней.             До начала этой жизни осталась всего неделя...             Проводы            -- Ну-ну, попутного ветра, Лопух. Стране нужны герои!             Этот разговор у нас с ним вечный. Капа строит из себя циника, но я-то знаю, что в душе он просто завидует мне. У него проблемы со зрением и попадёт он куда-нибудь в связь или стройбат.       И Руслан, и Валера, и Димка тоже нередко подтрунивают надо мной, подпевая Капе. Но через полгода все они напишут рапорта в Афганистан.       Как и ещё многие наши одноклассники и ровесники писали тогда.       И никого из них туда не отправят: как оказалось, стране НЕ нужны были герои.             Просто, в отличие от них, у меня есть какое-то предчувствие...       Именно предчувствие, не уверенность...       Я пытаюсь сейчас, рассказывая всё это, передать, откуда, как мне кажется, оно проистекало.             Ладно, ждать уже совсем немного. А сейчас мы с Капой идём за "бухлом" в знаменитые "Три ступеньки".       "Бухла" нужно много и разного.             Сегодня суббота, 21 апреля. Завтра мои проводы.       Собственно, начинаются они сегодня - в школьной столовке дискотека.       Ведёт её наш одноклассник, Арам и потому мы, выпускники 83-го года, здесь по-прежнему желанные гости. Хотя и обязанные соблюдать общие правила.       Но сегодня всё по-другому.       Дежурный педагог, математик Фунт, "не видит" сумок с "красным".       "Не замечает" как потихоньку затуманивается взгляд не только у нас, но и у некоторых нынешних десятиклассников, которые "корешатся" с нами.             У нас дружный класс и наши первые проводы школа запомнит надолго.       А я - навсегда.       Сколько живу, буду помнить "подарок", который сделали мне тогда ребята.       Арам объявил, что в понедельник я ухожу и эта песня для меня.       Выключил свет в зале, оставил только прожектор.       И поставил "The Soldier of Fortune", мою любимую песню "Deep Purple".       Любимую с тех пор навсегда.       Мы с Женькой забрались на стол и начали танцевать.       Капа, Фёдор, Гаврюха, Димка, Славик, Валера, Руслан, Серёга, Вовка и Лёха подняли столик на плечи и так и держали до конца песни.       Арам высветил нас с Женькой прожектором, а мы танцевали, пили из горла шампанское на глазах у учителей и целовались на глазах у всех...             Уже нет в живых Капы, Гаврюхи, Димки. Редко приезжает из Америки Арам. Не особо часто видимся и мы, все остальные.    Но в тот вечер мы были братьями.       И в тот момент, когда на плечах своих друзей под звуки "Солдата удачи" я обнимал свою любимую, моё предчувствие стало почти уверенностью...             Так незабываемо и романтично я и простился с гражданкой.       Сами проводы почти не помню. С субботы мы уже не останавливались.       И к вечеру воскресенья я был уже вообще "никакой".       Пожалуй, только две вещи прочно запечатлелись в голове.          В начале апреля я записал последнюю бобину для магнитофона.    "Альфа" была тогда одной из самых модных групп, только появившихся.    Самой популярной была их песня на стихи Есенина, "Я московский озорной гуляка..." Но на проводах меня "пробил" "Шторм":       Шторм,    Волна за волной    Шторм,    И паруса вой,    Но, приказ есть дойти    И нет другого пути....       В моей пьяной башке эти строчки отпечатались навсегда.    Дошли... Не все, вот, только....       Но мы, мы должны победить    Иначе - для чего на свете рождены?...          Я знал, я чувствовал, что это были слова про то, что ждало меня впереди.    Если бы я знал, сколько раз и в каких ситуациях будут звучать у меня в голове эти слова в следующие два года.....          Второе, чем отложились в голове проводы - стол, уставленный мамиными беляшами, пирожками, запечённым мясом, тортом "День и ночь". Моей любимой едой. Которую я так и не поел в ту ночь - только пил...    И запомнилось-то всё лишь потому, что целый год этот несостоявшийся праздник живота будет являться мне в голодном бреду молодого солдата.   Как можно оставить нетронутой СТОЛЬКО еды?! ТАКОЙ еды!!!!          Но эти "кошмары" всплывут в голове позже.    А пока актуально только выпить.    Сегодня ночью во многих домах Москвы проводы.       Проводы тех, кто уже этим утром станет командой 209(б).       Кто-то прощается на два года. Кто-то навсегда....             Где-то в Тушино пьют за Валеру Мищенко.       Где-то на Соколе за Петю Еремеева.       Где-то на Рязанке - за Олега Никулина.       А в Пушкино - за Серёгу Сергеева.       Где-то на Авиамоторной второй раз в жизни пьёт и впервые в жизни напивается Саня Пахоменко. Он спортсмен - ему это вообще ни на кой.       Но - надо. Проводы...    Гуляем всю ночь....    Никто не расходится. Утром к 8:00 в военкомат.    Спать уже не имеет смысла. Пить больше нет сил.    Все тосты произнесены, все слова сказаны.    Пьяный ночной кураж сменяет похмельная утренняя тоска...    Магнитофон уже никто не слушает, но никто и не выключает- доигрывает до конца трёхчасовая катушка. В самом конце "дописка"- Михаил Гулько.    "Поручик Голицын" и ещё пара "эмигрантских" песен.    Никогда не любил особо этот жанр, дописал, чтобы плёнка не "пропадала"...    Но одна песня в апреле 84-го крутилась у меня часто....       Бегут весенние ручьи    И солнце в них купает ноги    А мы сегодня все спешим    Мы проклянём свои дороги...       Всё, пора...    Друзья вываливают на лестничную клетку.    В прихожую выходит сонный пятилетний брат Лёшка.    Тётка выносит на руках грудного Гришку-всю ночь терпел нас, бедняга...       Когда-то теперь я вернусь в эту старую прихожую нашей коммуналки?....    Да вернусь, вернусь. Два года всего....    Выхожу на лестницу, а из комнаты- Гулько, на прощание:       Ой, ты, синее небо России    Ухожу, очарован тобой,    А берёзки, как девки босые,    На прощанье мне машут листвой       Как добрались до военкомата-не знаю. Шёл, вроде сам, но себя не помню.    Всё выпитое за ночь разом ударило в голову....          Не знаю, почему так тянет выпить на проводах.       Напиться на два года цели нет - выпить я могу, но могу и не пить.       Страха особого я не испытывал, так что заливать вроде нечего.       И тоски вроде нет никакой - я ж хочу служить.             Да нет, всё-таки тоска....    Я пойму это около военкомата, когда из окна отъезжающего автобуса на секунду увижу сквозь пьяную пелену на глазах растерянное мамино лицо. Поймаю её беспомощный, тревожный взгляд.       Вот оно... вот то, что пытаешься залить, заглушить, загнать вглубь сознания.       И тут оно вырвалось оттуда на секунду, на мгновение...             Мама, мамочка, я не успел сказать тебе важных слов.       До последней минуты всё бодрился и хотел казаться "весёлым".       Тебе не нужно было моё геройство - ты и так все про меня знаешь...             Может, и потому, умирая, шептали пацаны: "Мама...".       Потому что, как и я, не успели сказать на прощанье что-то простое и нежное.       Ведь мы все собирались вернуться к ним скоро... Живыми.             Но на секунду царапнуло и отпустило.       Скрылся за поворотом военкомат, друзья, мама.       Всё. Закончилась одна жизнь. Началась другая.       Скоро узнаю, не обмануло ли меня моё предчувствие...             Туда!             Приехали на Угрешку, городской сборный пункт.       Пошарахался неприкаянно, нашёл где-то место, присел - спать охота.       Часа через три объявили:          -- Команда 209, строиться!             Вышли во двор, кое-как расползлись в несколько шеренг - все "мёртвые".       Вояки, блин...       Но тут сон с меня слетел, как и не было.       К нашему неровному строю подошли майор и старший сержант.             И СЕРЖАНТ - В ГОЛУБОМ БЕРЕТЕ!!!!!!             Всё, полдела сделано! Насчёт ВДВ можно больше не волноваться.       Но мало того - обращаю внимание, что лица у них обоих уже довольно загорелые.       А на дворе 23-е апреля только. Солнышко-то у нас ещё не светит толком.       Значит что? Значит откуда-то с юга они приехали.       А "южные рубежи" это у нас где? Правильно, ТАМ!!!             Пока я всё это "просчитываю", майор успевает объявить, чтобы мы никуда не расходились, держались вместе. Потому что в любой момент можем выдвинуться в аэропорт.       Так и сказал - "выдвинуться". Так странно это звучало тогда.             Парни потихоньку расходятся, но двое задерживаются чуть дольше.       Один - это я. "Торможу", докручивая в голове свои логические цепочки.       Другой - высокий светлый парень, с абсолютно "отсутствующим" лицом.       Он, похоже, просто никуда не спешит.             Мне нужно поделиться с кем-то своим "открытием" и первый кандидат- он:      -- По-моему, они откуда-то с юга приехали. Может и из Афганистана - клёво!             Но, судя по всему, моему визави глубоко по барабану и мои выводы, и моё радостное волнение по этому поводу. На меня смотрят абсолютно безразличные глаза. Какие-то даже бессмысленные.    Как птичьи...       Но рядом уже никого нет, а болтаться одному мне надоело, да и "прёт" меня:      -- Ладно, давай знакомится, меня Артём зовут!      -- Александр...             Да, блин, немногословный товарищ. Ну, не беда, зато я "говорун":          -- Пошли, Саня, попробуем узнать у сержанта, куда нас повезут.             Похоже, ему глубоко фиолетово, куда нас повезут. Но со мной Саня послушно идёт.             Так судьба свела меня с первым в моей "новой" жизни человеком.       Почему судьба? Да потому что это и был Саня Пахоменко, Пахом, с которым мы скоро попадём вместе в Фергану, в одну учебную роту, в один взвод, в одно отделение.       Наши койки в казарме будут соседними.       Через три месяца мы оба попадём в первую отправку в Афганистан.       А в Гардезе в одну роту. Только Пахом в первый взвод, а я во второй.       Но жить все два года будем в одной палатке.       И даже в госпиталь в первый раз попадём почти одновременно.       А потом уволимся в один день и вместе вернёмся в Москву.             Скажете, так не бывает? Бывает - как раз это и называется СУДЬБА...             Но пока ничего этого я не знаю.       Как и того, что "отстранённость" Пахома - следствие первого в жизни алкогольного опьянения. До этого всё как-то больше на дзю-до налегал.       Впрочем, есть у его "спокойствия" и вторая причина. Саня тоже хотел в ВДВ и понял уже, что это случилось.       А вот про Афганистан он просто не думал. Не то чтобы не хотел - просто не думал и всё. Прям, как знал, что уже всё за нас придумано...             Но мне не сидится - нахожу "нашего" сержанта.            -- Скажите, а куда нас повезут?      -- Узнаешь скоро. Не положено это говорить.             Такой серьёзный он, вроде как суровый даже. Оно и понятно...            -- Ну, а вот скажите - если у меня мать-одиночка, меня в Афганистан возьмут?             Этот вопрос уже давно не даёт мне покоя - где-то услышал, что вроде есть такой закон, что единственного сына у одинокой матери в Афган не берут.       Сержант, похоже, не знает, но отвечает уклончиво:          -- Это как командование решит.             Чёрт, да нет у меня уже сил ждать в безвестности, когда оно там решит!       Наивный...       Оказавшись в Афгане, я узнаю, что таких, как я, там пруд пруди.       Даже в одном только нашем взводе и только из нашего призыва...       И Олег Никулин и Вовка Мордвинов.       У Серёги Сергеева тоже нет отца, правда есть старший брат.             Интересно, это командование так "решило" или просто и не задумывалось?       Правда, в моём случае, я ему за это крайне благодарен. Но вот не уверен, что эту благодарность разделяли тогда наши мамы...    Уж не говорю про тех. чьи единственные сыновья не вернулись.       Хотя, кто принимает их в расчёт? Война - жестокое дело, не до сантиментов.       Особенно если "воюешь" из генеральского кабинета в Москве.             В 1985-м отец Минжин, ставший вторым человеком в Посольстве Монголии, на каком-то из приёмов спросит одного из "больших" генералов:         -- Почему вы отправляете на войну 18-летних мальчишек?      -- Они представляют пока наименьший интерес для народного хозяйства....             Генерал ответит с военной прямотой и очень удивится, что на глазах у монгольского дипломата появились слёзы...    Он же не мог предположить, что дипломат одного такого мальчишку знает лично и это друг его дочери.             Но сейчас, в апреле 84-го, все эти проблемы очень далеки от меня.       А мысль о том, что государство может пожалеть меня, точнее мою маму, просто убийственна и не даёт покоя.       И ещё целых двое суток не даст...             Часов в шесть вечера нас, наконец, вновь застраивают.       После переклички- в автобусы и через весь город, во Внуково.       Из аэропорта успеваю позвонить из телефона-автомата:          -- Мам, я из аэропорта, летим в Ташкент. Куда дальше пока не говорят. Но я уже точно попал в ВДВ! Не волнуйся, мам, всё будет нормально!      -- Да, сынок, я поняла. Ну, видишь, как всё удачно складывается...             Она, похоже, так с утра и не отходила от телефона. Радуется, конечно, совсем неискренне. Ох, как, наверное, НЕудачно всё складывается для НЕЁ.       Мама-то не фанат ВДВ... И знает, где Ташкент и что там рядом...       Тема Афганистана у меня с ней табу - даже теоретически не обсуждаю. Но географию-то не отменишь. И мама знает её.            -- Всё мам, тут ребята ждут. Целую, привет всем!      -- Ты позвони ещё, если получится.      -- Обязательно позвоню, мам! Пока! Не волнуйся...             Не позвоню я ей больше. Целых 27 месяцев не позвоню.             С самолётом повезло - мой любимый ИЛ-86. Большой, просторный.       В Ташкент прилетаем ночью, потом - на ж/д вокзал.       До утра ждём поезда на Фергану.       Кто-то из парней шарится по вокзалу в поисках переговорного пункта, но я "забил" - смысла не вижу ещё ночью маму дёргать. Да и денег не брал с собой - зачем?             Потом весь день в топке плацкартного вагона. Жарко, душно, пить охота. И спать....    Полдороги в каком-то сонном полубреду - то очнёшься, то кемаришь...             Это Кара-Кара-Кара Кара-Кара-Кара-Кум       Это Кара-Кара-Кара Кара-Кара-Кара-Кум...             У кого-то из парней гитара и песня эта сейчас как нельзя "в кассу".       Сто дней в пути наш караван    А впереди опять бархан    Ещё бархан, куда ни глянь-везде песок......    Дул ветер злой, что было сил    Палящий зной с ума сводил    И каждый жил мечтой одной    Воды глоток          Проваливаюсь в знойное, похмельное забытьё....    Это я проснулся или мне уже и во сне слышится?.....       Это Кара-кара-кара Кара-кара-кара-Кум    Это Кара-кара-кара Кара-кара-кара-Кум....       Вернувшись уже домой, как-то зимой услышал из ларька.    На улице зима, мороз -а у меня пот по спине...    А в голове стук колёс.    До.. Ферганы... ещё.. полдня... пути.    Полдня "гражданского" поезда. Полдня неясности и сомнений...    Целый поезд стриженых пацанов...       Мы ещё не знаем, а нас уже всех "определили" в Афган.    Весь вагон, весь поезд, всю роту......    Через два года на обратном пути в том поезде было бы много пустых полок..       Только под вечер в вагонах-Кара-Кумах посвежело.    Уже в темноте прибыли на станцию, вышли из поезда.    Опять построили (надо теперь привыкать к этим постоянным построениям).           -- Мы прибыли на станцию Маргелан. Теперь до части на машинах. Садимся плотнее. По дороге не вставать.          Набились в "Уралы", тронулись. Сижу ближе к заднему борту, глазею.    Пейзаж чем-то напоминает термезский...    Тут от кабины передают по цепочке какой-то пакет:          -- Сбрасываемся деньгами! Из кабины солдаты передали.          Началось что ли? Пресловутая "дедовщина"?    Ну, хрен с ним, у меня всё равно ни копейки. И было б, не дал бы...    Таких как я, видно, немало. Через какое-то время пакет снова возвращается:          -- Передали, что если не наберём больше - пожалеем потом в части!             Ну, пожалеем, так пожалеем - теперь полгода много о чём жалеть придётся...                   Приехали...       Подходят двое из кабины в таких же панамах, как в Термезе у погранцов:      -- Вы чё, салабоны охреневшие? Откуда?      -- Из Москвы.      -- А, ну всё ясно, "шлангов" привезли. Ну, вешайтесь.             Ладно, повеситься успею ещё, а вот где у них, интересно, береты. Не понял...             До утра нас запирают в каком-то клубе. Только расположились кто на полу, кто на сцене, чтобы доспать, как с разных сторон через окна и через сцену начинают "просачиваться" какие-то солдаты. Словно тараканы из щелей.       Делаю вид, что сплю. Подходят.            -- Слышь, часы давай.      -- Нет у меня часов.      -- А деньги?      -- И денег нет.      -- Ну, давай махнём х/б на твою одежду. Тебе она уже долго не понадобиться.             Пропускаю мимо ушей.       Как ни странно, погундосив ещё немного про какие-то там "самоходы", воины отваливают. Может и не так страшно всё, как говорили?       Засыпаю...       Утром нас выводит из клуба какой-то майор.       На некоторых пацанах вместо части своей одежды - старые х/б.       Майор обрушивается на них, словно на изменников Родины:         -- Вот с чего вы начинаете службу! И какие из вас выйдут солдаты! Стыд!             Сколько раз я потом столкнусь с этим в армии - солдат виноват по определению. Даже если он ещё и не солдат вовсе - всё равно, уже виноват.       Останься в клубе хоть один офицер, и проблем бы никаких не было.       Впрочем, очень скоро это перестанет меня удивлять - привыкну.             А пока нас ведут куда-то по городу. Так странно видеть буйство зелени вокруг. В Москве-то даже почек ещё на деревьях нет, а тут даже цветы какие-то цветут. А тепло-то как - красота! И запах, запах какой-благоуханье просто!    Ну, уже неплохо...             Заходим на территорию части, идём мимо каких-то складов.       По ходу замечаю уже знакомые сооружения для отработки прыжков.       Отлично.    Солдаты, правда, все в панамах, но эмблемы в петлицах десантные!             Через 15 минут точно такие же панамы, а также х/б, тельняшки и ботинки выдают и нам. Переодеваемся прямо на улице.       Свою одежду сдаём - кому она, интересно, нужна теперь?       Вот и последнее, что связывало нас с домом, исчезло в темноте склада...       Остался только пакет с захваченными из дома конвертами и ручкой.             Зато теперь на мне ТЕЛЬНЯШКА! Первый "настоящий" тельник в моей жизни! Интересно, когда дадут берет? Чтоб всё, как у "красавцев"...             Правда, пока красавцами нас не назовёшь даже с натяжкой.       Новые х/б топорщатся , торчат из-под ремня во все стороны, как юбка.       В панамах все выглядят как клоуны. Непривычно...       И вот этой клоунской толпой нас опять ведут в клуб. На сей раз в летний.       На скамейках внизу уже сидят с десяток сержантов, ждут чего-то.       Рассаживаемся. С любопытством смотрим на них. Они - ноль внимания.             На сцене стол. За ним несколько офицеров - старлеи, капитаны.       По одному начинаем подниматься на сцену, к столу.       Старлей с пышными светлыми усами смотрит куда-то сквозь меня:      -- Фамилия?      -- Шейнин.      -- Гражданская специальность?      -- ....Да никакой пока....      -- Шестая рота! Следующий!             Спускаюсь со сцены. Невысокий, коренастый сержант окликает:      -- Куда?      -- В шестую роту.      -- Сюда давай.             Подхожу. Возле него уже несколько пацанов - кого-то помню ещё с самолёта.       Почему-то у некоторых довольно грустный вид. Но сержант весел:          -- Ну что, поздравляю! Через три месяца туда.      -- Куда?      -- Куда-куда - в Афганистан. В августе уже туда поедете.             Сколько я думал об этом, переживал, как ждал этого момента и боялся его. Но и представить не мог, что всё свершиться так просто и так буднично.       Воспитанное советскими фильмами сознание рисовало что-то вроде "Добровольцы, три шага из строя!". А тут...             Да ладно, хрен с ним! Зато теперь ВСЁ! ВСЕ!!!    Больше не о чем беспокоится!       Свершилось! Я в ВДВ и через три месяца буду в Афганистане.       (Даже раньше, чем говорил Вася - он в учебке пробыл полгода)             Пока я обо всём этом думаю, парней рядом прибавляется.       И всех сержант встречает одной и той же фразой про "тримесяцаитуда".       Интересно, это он сам придумал или установка была - "шоковая терапия"?       Теперь я понимаю, почему у некоторых такие кислые лица.       Хотя таких совсем немного... А может и не об "этом" грустят?             Вскоре в нашу сторону направился и спустившийся со сцены Пахом.       "Приветствие" сержанта он воспринял совершенно невозмутимо.       С этой невозмутимостью Сане вообще повезло...       Даже Афган вошёл в его жизнь без всяких волнений и переживаний.       Впрочем, и мои волнения по этому поводу закончились.       Предчувствие стало реальностью и началась совсем другая история.             Позже я пойму, что в то утро, 25 апреля 1984 года, для каждого из нас началась и совсем другая жизнь.    Жизнь, в которой есть Афган.             Фергана    (24 апреля- 3 августа 1984, 387 учебный парашютно-десантный полк)       -Товарищ майор, у меня было сотрясение мозга. Товарищ майор, у меня боли головные сильные. Товарищ майор....    Как он достал своими причитаниями, чадо. Только ещё заплакать осталось...    -Товарищ майор, меня туда нельзя....    Над бетонкой ферганского аэродрома знойным маревом застыл горячий воздух. Жара такая, что в тридцати метрах всё кажется уже миражем.    Но всё реально- мы, "курки" 6-й учебной парашютно-десантной роты роты, попавшие в первую отправку в Афганистан, выстроились в две шеренги в ожидании посадки в самолёт.    Рядом с каждым на бетоне лежит импровизированный "вещмешок", созданный из выданного нам новенького бушлата, в который мы запихали всё выданное перед отправкой имущество- парадку, сапоги, берет и т.д.    Весь этот нехитрый солдатский набор-это всё, что мы везём с собой в далёкий и загадочный Афганистан. Всё, чем щедро снабдила нас Родина.    А майор, к которому слезливо апеллирует наш поздно очнувшийся сотоварищ, прибыл за нами из Афгана и будет туда сопровождать.    Интересный персонаж, не совсем соответствующий моему представлению о суровом вояке: когда в учебном центре мы строем шли у "Уралам", на которых нас доставили в аэропорт, майор шёл рядом со строем и ....мяукал!    Да-да, мяукал! Хотя при этом ничто в лице его и мимике не выдавало этого. Что тем более повеселило всех, несмотря на смутную тревогу, с самого утра неумолимо заполнявшую собой всё внутри.    Только что весёлый майор, вдруг посерьёзнев, произнёс три-четыре дежурные фразы про "высокую честь" и "интернациональный долг" А потом вдруг спросил, есть ли среди нас такие, кто по каким-то причинам не может ехать для его выполнения в ДРА.    Вопрос, видно, тоже был "дежурным", чисто формальным, как и весь процесс нашего направления в Афганистан. Зачем-то нужно было создать видимость, что мы вроде как САМИ принимали сознательное решение там служить.    Где-то после месяца службы всю роту посадили в тот самый летний клуб, где недавно нас всех в эту самую роту распределили. Раздали по листку бумаги. И мы под диктовку замполита написали заявление, что просим отправить нас для прохождения службы в Демократическую Республику Афганистан. Дата, подпись.    Поэтому майор, задав вопрос, был немало удивлён, услышав вдруг столь бурную реакцию одного из будущих "интернационалистов".У него явно не было предусмотрено никаких вариантов реакции на подобный случай. И потому выглядел он растерянным и беспомощным.    Неожиданно всё это было и для нас. Казалось бы, за прошедшие три с небольшим месяца нас уже полностью лишили способности на какие бы то ни было индивидуальные проявления. Мы стали массой, одноликим строем, готовым выполнять команды и распоряжения старшего по званию. А в этой жизни старше нас по званию были все.    И когда из нашего строя после вопроса майора вдруг раздалось жалобное блеяние, мы удивились не меньше, чем он сам.    Парень был, в-общем, ничем особо не приметный на нашем общем фоне. Разве что тем, что даже на стриженной под ноль голове уже явственно обозначилась лысина, а из-под тельника выбивалась к шее не по годам буйная, курчавая растительность. Может быть, от этого казался он старше нас. Как-то солиднее, что ли. Тем неожиданнее была его выходка...    Странное дело, за двадцать шесть лет черты многих из тех, с кем довелось пересечься по пути в Афганистан, стёрлись и помутнели.    А этот-стоит перед глазами как сейчас. И ноет, ноет...    Раздражает не то, что он пытается отмазаться от Афгана, а то, что делает это так чмошно и нудно.    Отнюдь не все в этом строю горят желанием туда ехать. Как не горели желанием многие из тех, кто каких-то три месяца назад, спустился со сцены летнего клуба, где их судьбу решили коротким и непонятным пока - "Шестая рота!".....    Три месяца всего прошло, а уже трудно поверить, что было что-то до этого. Какая-то другая жизнь, с гражданскими проблемами, переживаниями.    Смачно произнесённое коренастым сержантом "три месяца и туда" как острый нож отрезало всё предыдущее, сделав его незначимым и неважным.    И предельно чётко обозначало ближайшую жизненную перспективу- ТУДА это был Афган.    Эта неприятная для одних и столь радостная для других перспектива была настолько контрастной, что проведённые в ожидании неё и подготовки к ней три месяца учебки превратились во что-то вроде чистилища. Слишком явственно ощущалось постоянно это наше временное, переходное состояние.    Наверное, так чувствует себя пациент, которого долго готовили к сложной операции, наконец повезли из палаты в операционную, но на некоторое время оставили в предбаннике перед ней.    Ты не очень понимаешь, что тебя ждёт за этой дверью, но чувствуешь, что что-то очень серьёзное. А пока лежишь и смотришь в потолок, на стены. Пытаешься как-то собрать в кучу нервно разбегающиеся мысли....    Потом, после долгой и тяжёлой операции тебе непросто будет вспомнить, о чём ты думал, что чувствовал в этом "чистилище" перед операционной. Хотя, возможно, от того, собрался ли ты с мыслями, настроился ли на нужную волну, зависел и итог всей операции.    Пожалуй, именно так лучше всего описать мои ощущения от трёх месяцев ферганской учебки, 387 Учебного парашютно-десантного полка.    Нервные, отрывистые, не очень связные, но очень пронзительные.    Столько событий, людей, переживаний случилось за последующие два года войны, что рассказ о ферганской учебке можно было бы сократить до минимума. Но почему-то кажется, что без него "мой Афган" будет неполным.......    +++    Если попытаться описать моё ощущение от Ферганы одним словом, то, пожалуй, самым подходящим будет "удивление". Вероятно, дело в том, что в самом начале службы я ещё не разучился искать во всём смысл и логику. И удивление моё было порой столь острым, что не притупилось до сих пор.....    Тем более, что на многие из вопросов, которыми я задавался в эти три месяца, я так и не нашёл до сих пор ответа. И не уверен, что когда-то найду.    Потому что, боюсь, не было ответов и у тех. кому я тогда внутренне задавал свои вопросы.    "Гуляка"    Уходил я в армию под "Шторм" А здесь, уже в армии, меня снова догоняет "Альфа". Теперь уже с "Гулякой".       Я московский озорной гуляка    По всему Тверскому околотку    В переулке каждая собака    Знает мою лёгкую походку....       У одного из наших- аккордеон. Зачем он его в армию попёр, не знаю...    В музыкальной школе учился. Видно, "прикипел" очень к инструменту.    Ну, в армии и аккордеону найдут достойное применение...       В нашей шестой роте "взъёб-дренаж" частенько проходит под музыку.       На местном "новоязе" это разновидность занятий сержантов с курсантами, главная цель которого- не научить нас чему-то полезному, а вымотать до крайней возможной степени. А лучше до НЕвозможной.       Нередко это наказание за что-то, для всей роты.    Такое правило-провинился один, но расплачиваемся все.    Коллективная ответственность- очень действенное средство для выработки коллективизма и ответственности.    Но нередко такие "тренировки"-просто способ нас чем-то занять, при котором сами сержанты не особо напрягаются.    Причём очень часто в таких занятиях либо смысла нет вообще, либо он не очевиден.    Например, "держание крокодильчика". Проводится либо индивидуально, либо для всей роты (взвода). Руками хватаешься за переднюю спинку кровати, ногами- в заднюю. Тело выпрямляешь навесу. И держишь как можно более параллельно койке. Держишь пока не прозвучит команда "Отставить!"    Не дождавшись которой почти всегда кто-то не выдерживая напряжения , опускает ногу, упираясь в койку. Что автоматически обнуляет все предыдущие усилия остальных его товарищей.    Всё по-новой....    Самое смешное, что это преподносится сержантами исключительно как способ физического наказания, своего рода издёвки. И не только преподносится, но и совершенно очевидно только им и является.    А ведь само по себе упражнение ОЧЕНЬ полезное-укрепляет как раз те самые мышцы, которые необходимы в горах.    Чтобы выдерживать многочасовые восхождения.    Чтобы таскать в горы тяжеленный РД.    А нас всех это ждёт-мы же точно попадём в Афганистан       Но при такой "подаче" сержантами весь положительный эффект пропадает. Мало кто может сам додуматься, что издеваясь над ним, его при этом закаляют.    Но если "крокодильчик" имеет хоть какой-то, пусть скрытый от всех смысл, то любимое нашими сержантами мероприятие лишено его напрочь. Заключается оно в том, что вся рота должна быстро выбежать из казармы и ровно построиться перед ней. Это высокоэффективное средство подготовки будущего бойца десантно-штурмовой бригады в 6 роте изобретательно совмещено с эстетическим воспитанием.       Серёга Тихонов, ставший в армии, естественно, "Тихоном", сидит со своим аккордеоном у входа в казарму первого и второго взводов на стуле и наяривает "Гуляку".    А мы, восемьдесят человек "курков", выбегаем из казармы строиться. Выбегаем, по мнению сержанта, недостаточно быстро.    Или строимся недостаточно ровно.    И всё по новой, снова и снова....       Я обманывать себя не стану    Залегла забота в сердце мглистом    Отчего прослыл я шарлатаном,    отчего прослыл я скандалистом       -Отставить, рота! В казарму, на исходную, бего-о-о-ом марш!       Забегаем назад в казарму и всё по-новой: "Строиться рота!"       Я ношу цилиндр не для женщин    С глупой страстью в сердце жить не в силах    В нём удобней грусть свою уменьшить    Золота-овса давать кобыле       А что- у нас же куча времени для подготовки в Афганистан.    И всякой ерундой типа огневой, тактики, ориентирования, топографии и так далее мы ещё заняться успеем.    Но для этого нужно сначала научиться выбегать и строиться....       На -дцатый раз сержантам надоедает и они вносят в наши музыкально-строевые занятия некое разнообразие.    Теперь строиться мы выбегаем с согнутыми перед грудью руками, по типу цирковых собачек, бегающих по бордюру арены на задних лапах с поджатыми передними.    А "задние лапы", в смысле ноги, высоко поднимаем на бегу в коленях.       -Строиться рота!       Я московский озорной гуляка    По всему Тверскому околотку    В переулке каждая собака    Знает мою лёгкую походку....       Нас в роте чуть не треть москвичей. Правда, всё больше не с "тверского околотка". В основном "попроще" районы, а если центр-коммуналки...    Те, которые с Тверской, тогдашней улицы Горького, всё гуляют и дальше будут гулять. С этой улицы редко кого призывают, а уж тем более сюда...    Их-то польза для "народного хозяйства" генералам вполне ясна и очевидна...       А мы- отгуляли уже своё....    Мы-задолжали Родине...    Нас ждёт Афган.    Теперь вот учимся порядку и дисциплине....       Со стороны, наверное, и впрямь забавно- восемьдесят солдатиков, как дрессированные цирковые пёсики, бегают туда-сюда из казармы.    Сержантам весело, нам уже всё по барабану....    Собственно, ввести нас в это состояние и есть, по-моему, главная задача учебки...    Хотя мне до сих пор непонятно, кто и как формулировал и формулировал ли вообще эту задачу. Одно я знаю точно- до наших сержантов эту задачу явно забыли довести.    Потому что парни-то они были сами по себе нормальные.    И подготовлены были в сержантской школе в Гайжюнае неплохо.    И научить нас могли намного большему, чем выбегать строиться.    И хотели научить, во всяком случае, некоторые.    И сами, уверен, в Афган рвались после сержантской школы своей.       Это ведь я именно туда, в Гайжюнай этот должен был попасть поначалу-то, пока меня к "афганской команде" не приписали, в наказание, что план по набору в военное училище военкому сорвал.    Неужто и я бы таким стал, попади, не дай Бог, сюда вместо Афгана сержантом, готовить туда других?       Неужели никак нельзя было без всего этого "цирка с собачками" обойтись.    Хотя знали ведь они- через три месяца на войне мы окажемся.    На реальной, а не придуманной.       А офицеры?    Офицеры, среди которых в нашей роте половина УЖЕ в Афгане побывали? Уж они-то точно знали, что нас там ждёт в десантно-штурмовых-то бригадах.    И чему нам научиться нужно, чтобы шанс иметь живыми вернуться .    Так почему?    Почему те же офицеры на все эти забавы сержантские сквозь пальцы смотрели?    Почему я за три месяца своего взводного толком в лицо не успел запомнить, так "часто" он со взводом занимался?    Помню только, что лицо совсем мальчишеское было, даже не брился ещё по-моему.    Хотя про него, как раз, мне всё понятно- он-то в Афгане ещё не был.    И уже знал, что скоро там окажется. Это я понял спустя несколько месяцев, возвращаясь из госпиталя в свою часть, в Гардез.    Увидел его в Кабуле на пересылке: -ещё в парадке, значит только прибыл...    Ну ладно, он. Не до нас ему уже было- на свою войну он готовился. И сам не знал, вернётся ли. Куда уж там про нас думать. (Кстати, так и не знаю, вернулся ли.... Очень надеюсь на это....)       Но другие-то? Ведь боевые были мужики- у ротного "Красная звезда", у командира второго взвода-тоже. У замскомроты "За отвагу".       Они то-что?       Зачем столько времени потеряли мы на всякую херню под "Гуляку"?!    И кто знает- может и не хватило кому-то из пацанов наших чего-то, чему он в это время не научился.    Не хватило, чтобы добежать, доползти, укрыться, увидеть или попасть...       Нет у меня ответа, нету...    И не найду уже- не спросишь теперь у пацанов-то....       Но вот "Гуляку" я с тех пор разлюбил...    Как-то не "веселится" мне под неё теперь.       А тогда, в мае 84-го бедняга Тихон, ни в чём на самом деле не виноватый, этим "Гулякой" подпортил себе репутацию. Мы-то бегаем, а он сидит, музицирует....       Может быть, и из-за этого тоже родился позже слух, что, мол, Тихон в Афган не попал. Вроде, как дед у него генерал оказался, отмазал внучка и тот так до дембеля где-то на аккордеоне и наяривал.    Ну, у нас ещё таких несколько в роте было, за кого "словечко молвили".    Так что и не удивились мы вовсе...       Тогда ж все кто мог своего сына от Афгана отмазать-отмазывали...    Да и не только тогда.    И не судья я им. Будь у моей мамы возможность- и она, думаю, не задумываясь меня в Афган "не пустила".    Слава Богу, что не было...       ПОСЛЕСЛОВИЕ       В прошлом году, на 2-е августа, подходит к нашей толпе из 56-й ДШБ какой-то мужик. На вид вроде постарше нас.    Глаза такие...    Тяжёлые глаза....    Берет, тельник под белой рубашкой, на рубашке- медаль ЗБЗ...       -Парни, с Джелалабада есть кто?    -Да мы гардезские все... А какие годы?    -1984-86, весна...    -О-па, а где в учебке был?    -Фергана, шестая рота....    -Да ну? Мы тоже....       Мы с Пахомом начинаем приглядываться и вдруг возникает какое-то смутное предположение.....    Но он нас опередил.       -Помните, я на аккордеоне ещё играл?    -ТИХОН?!!!!!    -Ну да, я....    -ОБАЛДЕТЬ!!!!!!!!       Обнялись, расцеловались, и первый вопрос:       -А помнишь "Гуляку"? Помнишь, как мы бегали....    -Да, блин, забудешь такое. Думал вы меня глазами в пыль сотрёте....    - Ну и как, чё ты с аккордеоном-то дальше?    - Нету больше аккордеона. Подорвались мы с ним на боевых...       Так и сказал: "мы с ним". Как про товарища. Как про вчера...    Вот так, спустя больше двадцати лет, узнали мы о судьбе нашего "Гуляки"...       "Я иду тебе навстречу"       ...Июнь. Жара. Мы уже отпрыгали положенные три прыжка с парашютом и теперь только тактика, тактика, тактика.    Каждое утро выходим за город и до одури бегаем или ползаем по поросшему жёсткими колючками громадному полю...    В обед- пешком назад в часть.    Усталые, исцарапанные, потные, пыльные...       Какой же тяжёлый мой пулемёт ПК, какой же неудобный....    Это на тактике в поле у меня преимущество- с ПК не надо ползать по-пластунски, только на боку да ещё опираясь на пулемёт.    А парни-то со своими автоматиками да РПК на пузе всё занятие проползали.    Зато теперь все тащат "пушинки" АКС, а мне ПК отбил уже все ноги.       Грустно смотрю вниз на свои ботинки- эту пыль теперь, похоже, никогда не отчистить....    Входим на территорию полка...    И вдруг "Синяя птица":       Я иду тебе навстречу росными лугами    Радость падает на плечи жёлтыми утрами    Знаю, ждёшь меня ты где-то у любви во власти    Посреди цветов и лета, посредине счастья       В плотном, знойном ферганском воздухе словно повеяло ветерком.    Ветерком откуда-то из той жизни, которая была ещё так недавно и которой, кажется, никогда больше не будет.    А будет только бритва "улыбка" по утрам-фирменный прикол ВДВ, когда недобритые неумелой рукой волосинки под носом зажимают пружинистой шпилькой от парашютного прибора и выдёргивают. Ты дёргаешься от боли, но вроде как "улыбаешься".    Или пресловутое "Закончить приём пищи, выходи строиться!"- а мы только успели зайти в столовую и разложить в миски воду с капустой...    Или "крокодильчик" перед отбоем.       Все эти маленькие радости армейской жизни, благодаря которым, видимо, из нас и предполагается вырастить грозу и гордость Вооружённых Сил.    Они сейчас-реальность.    Всё, что было до этого кажется сном. Да и было ли оно?    Было ли такое, что и для нас звучали эти песни?       Я иду тебе навстречу по лесистым тропам    Зажигает листьев свечи золотистый тополь    Он так ярко зеленеет и звенит листвою    Чтобы встретиться скорее нам пришлось с тобою       О чём подумали, кого вспомнили в этот момент идущие рядом пацаны?       Не знаю. И никогда не узнаю-каждый прячет это глубоко в себе, внутри.    Там, куда не добраться на утреннем осмотре ни Рыбе, ни Бобру, ни Путе.    Наши сержанты могут только отобрать и порвать письма из дома, найденные в карманах.    Последнюю ниточку, связывающую нас с "той" жизнью.    Хотя нет уже никакой "той" жизни, есть только эта, где ты-"тело"....       -"Эй, тело, ко мне бегом, марш!"       Да нет, есть! Есть!    Где-то там, под х/б, под тельником, внутри живёт что-то светлое, чистое, неподвластное хозяевам нашей теперешней жизни.    Да, мы "тела", но в нас всё ещё живы души.    И вот этого у нас не отобрать...    Не знаю, не знаю, как описать это чувство.    Светлая грусть? Тоска по дому? Полёт мечты?    Нет у меня таких слов- описать это.    Да и нужно ли- кто может, тот поймёт и без слов...    А кто испытал-не забудет...       Уж не знаю, случайно ли так получалось или специально ставил в одно и то же время эту песню клубный радист, но только весь июнь возвращаемся мы с занятий под "Я иду тебе навстречу"....       Каждый день идём мы под неё навстречу Афгану.    Шаг за шагом, он всё ближе и ближе.       Мы ещё пока только "играем" в войну. Только готовимся к ней.    Но она уже потихоньку даёт себя знать.    Вот сержант читает нам письма наших предшественников.    Тех, кто до нас держал здесь "крокодильчика", выбегал строиться, пел от восторга под раскрывшимся куполом парашюта, обдирал в кровь колени на тактике.       Тех, кто как и мы устало и понуро входил в полк и оживал, услышав ту же песню. Кто прошёл перед нами навстречу войне.       Они в Афгане всего полгода, но уже пишут о чьей-то гибели.    А ведь этот пацан из "нашего" отделения.    Кто-то из нас спит сейчас на его койке и таскает его автомат.    И скоро нам туда же, где он погиб.       Вот кто-то из них присылает в письме листок с текстом "афганской" песни.       От зимы до зимы здесь жара и туман    Лезут в гору ЗИЛы, надрывая кардан    Автоматы в руках, передёрнут затвор    Не остаться в горах-хоть молись на мотор       Правда, "афганские" только слова- мелодия-то знакомая.    Причём неожиданно знакомая...    "What can I do?", так пели в одном из своих хитов конца 70-х "Smokie".    "Нет я не жду", вторили в альбоме русских перепевок западных хитов "Весёлые ребята".    "Водки найду!", куражась переделывали мы припев их песни.    Но это там, на гражданке.    А здесь у этой песни другой припев и другой "перепев"       Афганистан, Афганистан    Письма редко приходят отсюда домой.    Афганистан, Афганистан,    Не одна мать- старушка зальётся горючей слезой       В письме однокласснику пишу:    "Учи аккорды "What can I do?", Гаврюха. Есть хороший новый текст. Вернусь-споём..."    Теперь "вернусь" для нас уже наполнено другим смыслом....    Скоро, скоро нам туда, где уже гибнут наши предшественники из 6-й УПДР.    Хотя многие пишут домой про Германию, про Монголию.    А в голове у каждого:       А в родимом краю уж сады расцвели    Там тепло и светло от родимой земли    Ждите девушки нас, мама вытри глаза    Мы ведь живы ещё, мы вернёмся назад...       И день за днём-тактика, тактика, тактика....       "Уносишь ты меня, скажи куда..."       В июле нас на несколько недель вывозят в горный центр в соседнюю Киргизию. В ту самую Ошскую область, где уже много лет регулярно делят что-то руг с другом Киргизия и Узбекистан.    Мы славно налазались по горам. И уже чуть лучше представляем, что ждёт нас в очень скором уже теперь будущем.    Можно сколько угодно рассказывать про горы и можно даже вполне представить себе, как трудно должно быть лезть по склону с рюкзаком набитым камнями. Но только оказавшись на этом склоне реально с реальным рюкзаком с реальными камнями, ты понимаешь, что все твои прежние знания и представления о горах ничего общего с реальностью не имели.    И какой бы романтикой ни было окутано твоё представление о войне, хоть раз забравшись на этот склон, ты даже задумываться боишься, как это будет, когда сверху в тебя ещё кто-то станет стрелять.    Это нереально себе представить. Потому что и без всякого обстрела ты "умираешь" не добравшись ещё и до середины склона.       В горном центре наши "взъёбдренажи" наполняются всё же куда большим практическим смыслом, чем в полку. Более того, все мы с удовольствием бы сейчас хоть сто раз пробежались бы под "Гуляку" и хоть с утра до ночи бы строились.    Но этим блаженным мечтам никогда уже не суждено сбыться. Потому что в полк мы больше не вернёмся.    После горного центра мы окажемся в своих казармах только для того, чтобы привести их в порядок и устранить следы запустения, вызванного нашим отсутствием. Сразу после этого практически всех нас увозят в учебный центр.    Он расположен сразу на выезде из Ферганы. Недалеко от аэродрома, с которого взлетали наши Ан-12 во время прыжков и за тем бесконечным полем, где мы занимались тактикой. То есть нас как бы просто вывозят из полка за город.    Учебный центр- это большая одноэтажная казарма, столовая, клуб и ещё несколько каких-то зданий, назначение которых мне не очень понятно.    Как поначалу не очень понятен и смысл нашего здесь пребывания.    Тем более в составе одной роты .    Странно и то, что после полка и горного центра дрючат здесь ощутимо меньше. Но это радует. Как радует и то, что радист местного клуба- похоже брат близнец того, что в полку. Фанат группы "Синяя птица"    Только песня любимая у него другая.    Каждый день по несколько раз над расположившимися в намертво выжженной солнцем степи казармами раздаётся:       Ах, белый теплоход, гудка тревожный бас    Печалит за кормой сиянье синих глаз    Ах белый теплоход, бегущая волна    Уносишь ты меня, скажи куда?       Впрочем, очень скоро становится ясно, зачем мы здесь.    На самом деле этот "учебный центр" что-то типа чистилища перед отправкой в Афганистан.    Пока что-только для нашей 6-й роты.    От двух других рот батальона она отличается тем, что в полном составе отправляется в Афганистан уже спустя три месяца.    Всё как обещал тот самый коренастый сержант в конце апреля.    А это и был старшина нашей роты Малышев. Не обманул...       Через несколько дней начнутся отправки.    Уже витают в воздухе незнакомые, чужие и непривычные пока названия Гардез, Джелалабад, Кандагар.    Именно в этих афганских городах находятся десантно-штурмовые бригады и батальоны. И именно туда вскоре отправимся мы все.    Кому куда выпадет. Кто в какую отправку попадёт.    Нам пока всё равно: Гардез, Джелалабад. Кандагар    Для нас это пока ничего не говорящие чужие названии.    Скоро, скоро станут они родными навек.    Через несколько дней судьба разбросает нас по Афганистану.    Через несколько дней- на войну, куда мы несколько месяцев готовились.       А пока нам выдали кучу новых непривычных и ненужных нам сейчас шмоток: шинели, бушлаты, парадки, шапки.    Казалось бы, на дворе конец июля, жара под 50....    Зачем?    Но мы уже знаем- в армии нет слова "зачем?". Есть слово "надо"       И мы погружаемся в довольно непривычные занятия.    (Как вскоре окажется- и совершенно бессмысленные.    Но, опять же-мы в армии. Надо, значит надо...)       Макая в хлорку спички, мы "клеймим" всё это хозяйство, старательно выводя на изнанке свои фамилию и инициалы.    Все "нулёвые" вещи, которые мы сумеем довезти до бригады, навеки сгинут в ротной каптёрке и мы никогда больше с ними не встретимся.       Мы пришиваем шевроны, погоны и петлицы на парадки и шинели.    Нам невдомёк, что кто-то уже месяца через три поедет во всём этом домой.    С войны-на Родину.       И на этих самых шинелях, висящих на спинках двухъярусных коек, мы же будем делать "дембельский начёс" для осенников призыва 1982 года....    Чтобы шинели их были "мохнатыми" и нарядными.    Как положено гвардейцам-десантникам.       А вся "красота", которую мы пришиваем, мучительно прокалывая пальцы, сопя и по-детски высунув язык, будет с этих шинелей оторвана.    А на её место, возможно снова кем-то из нас, будет уже пришито всё предназначенное специально для парадки , "нарядное", "дембельское":       И погон-с пластмассовой вставкой, обшитый стропой, с обтянутыми красной ниткой лычками.    И шеврон- с надписью "Афганистан" и годами службы.       И вставлять, обшивать, оттягивать и вырезать всё это неуставное дембельское великолепие будем тоже мы.    Несколько месяцев назад прибывшие из Союза молодые бойцы, или , на афганском армейском жаргоне "шнуры".    Обалдевшие и от того, куда мы попали и от того, как нас встретили.       Но ничего этого мы не знаем пока . Да нам и неважно.    Нам достаточно того, что нас оставили на время в покое...       Ах, белый теплоход, гудка тревожный бас    Печалит за кормой сиянье синих глаз    Ах белый теплоход, бегущая волна    Уносишь ты меня, скажи куда?       "Я иду тебе навстречу" и "Белый теплоход" до сих пор популярны.    Их часто крутят по радио. "Ретро" 80-х теперь в моде.    Под них "зажигают" шумные компании.    Бывает, "зажигаем" и мы с Пахомом.    Но, каждый раз глядя в этот момент на Саню, весел ли он или сосредоточен, я безошибочно знаю, где он сейчас...    Мы с ним шагаем по асфальтовой дорожке Ферганской учебки с занятий по тактике.    Или сидим на тёплом асфальте учебного центра. И скоро нам ТУДА....       Недоброе прощание       В первый день августя каждый из нас уже знает, куда именно.    Примерно половина нашего взвода попадает в первую отправку.    В город Гардез, в 56 десантно-штурмовую бригаду.    Другая половина- в Джелалабад. Несколько человек поедут в Кандагар.       То, что я попадаю именно в Гардез, мне пока без разницы.    Зато радует, что мы по-прежнему вместе и с Пахомом, с Валерой Лункиным, с Индейцем, Мартыном. С теми, с кем успели уже скорешиться за эти три месяца.    А вот Валера Мищенко и Петя Еремеев грустят. Один попал в Гардез, другой- в Джелалабад.    Они ещё с гражданки дружат. Призвались вместе. И вот-расстаются.       Почему нельзя отправлять нас вместе целыми взводами или хотя бы отделениями, по 15-20 человек, мне непонятно.    Непонятно, зачем нужно разлучать сдружившихся и притеревшихся друг с другом пацанов? Зачем резать по живому, разлучая друзей, которые может быть никогда больше и не увидятся?    Впрочем, непонятно мне всё это сегодня. А тогда никаких "зачем?" и "почему?" у меня не возникает. За три месяца я хорошо выучил ответ...       Первая отправка- 3 августа.    Так что мы ещё успеваем отметить на Родине новый пока для нас праздник-День ВДВ. В моём случае-праздник двойной.    Можно сказать квинтэссенция исполнения юношеской мечты- сегодня день ВДВ, завтра- окажусь в Афганистане.    Впрочем, лично мне этот триумф воли родная армия умудрилась обосрать.       Лет с десяти мои любимые конфеты-соевые батончики.    Могу их есть в неограниченных количествах. Только подтаскивай.    И надо же было так угадать родному командованию, что на праздничном обеде новоиспечённых воинов-интернационалистов решили побаловать....именно этими конфетами!    Радости моей не было границ! Чего не скажешь про большинство моих товарищей. Мало кто разделял мои кондитерские пристрастия.    Так оно и к лучшему. Все, с кем я сидел за одним столом и кто заметил мой светящийся радостью взгляд, свои батончики сгребли с собой.    Видимо, в честь предстоявшей завтра чуть ли не половине взвода отправки, сержанты не стали шмонать нас на выходе из столовой.    Вопреки обыкновению.    Обычно это делалось для того, чтобы никто из гвардейцев, которым толком не давали поесть, не затаривал по карманам куски хлеба.    Для чистоты эксперимента,, так сказать.    Вот лучше бы им и напоследок не отступать от этой замечательной традиции ....    Но нет- они как будто не видят, как братка ссыпает мне свои батончики. А надо сказать, что и свои я в столовке есть не стал. Решил отведать в обстановке, более подходящей столь торжественному случаю.    Но став объектом невиданной щедрости товарищей и снисходительности сержантов, я дал слабину и решил, что уж один -то батончик я могу употребить немедленно. Я же три месяца их не ел! Не видел даже!!!!    Разворачиваю, трепеща от предвкушения обёртку, попутно отмечая., что на гражданке даже обёртки батончиков куда более яркие и сочные...    Да и сами конфеты куда более "жизнеутверждающего" цвета. А армейские- какие-то бледные, невыразительные...    Параллельно этим глубоким мыслям разламываю батончик и уже ничего почти не замечая вокруг несу ко рту...    Хорошо, что "почти". Как ни блаженно мне сейчас, но не заметить жирного белого червяка, вылезающего из самой середины конфеты, невозможно...    Вот облом! Надо ж так нарваться! Тьфу! Чтобы загладить мимолётную неприятность тут же разворачиваю и разламываю второй батончик. И уже предусмотрительно рассматриваю разлом...    Та же фигня....    Короче, червивые они оказались все. Видать долго ждали своего часа...    С Днём ВДВ тебя, воин! Счастливой дороги в Афганистан, гвардеец!       В-общем радость от долгожданной отправки в Афганистан мне подпортили.    Зато всё остальное складывается наилучшим образом- завтра, наконец-то, буду там. Так что в целом жизнь прекрасна!    Тем более, что в Афгане-то всего этого дурдома как в учебке наверняка нет. Там же война. Там всё по-настоящему. Там все как братья.    Скорее бы уже...       "Летите, голуби, летите..."       Вот и настал этот день.    Отправка....    Ферганский аэропорт, построение на взлётке, последняя проверка.       Жуткая жара и как сквозь вату причитания этого дебила.    Неужто он не понимает, что поздняк метаться?    Да и смысл?    Вот даже не могу вспомнить, чем всё кончилось в итоге. Врать не стану.    Знаю только, что в бригаде я его потом видел.    То ли сам заглох. То ли слушать мы его перестали- не до него....    Как не хорохорься, а понимаем ведь, куда летим и зачем...    Мы уже не здесь-мысленно мы уже там. Хотя и не знаем, какое оно- "там"    Три часа лёту- и узнаем.       Приятный сюрприз- борт гражданский.    Все дела- газировка, стюардессы...    Правда, смотрят на нас как-то странно.    Я тогда подумал, что из-за панам наших дурацких.    За три месяца бесконечной беготни, пыли, пота, они уже вообще ни на что не похожи.. Даже на клоунские колпаки. Унылое, в-общем, зрелище...       Потом, много позже понял:    Мы ведь не первые такие у них были.    И знали они, куда летим. И ТАМ они уже бывали.    И видели, наверное, в Кабуле как кому-то из нас возвращаться предстоит...    Другими самолётами. В другой "упаковке"...       А вот у нас при виде "слабого пола" все тяжёлые мысли улетучились.    Нам же по 18 всего. А кто в 18 о плохом задумывается?....    Опять же, музычка в салоне играет...       Прислушался:       "Летите голуби, летите...."       Помню, подумал: "Интересное совпадение... Символичное..."       Да нет, насчёт "символичное" это я уже потом, конечно, додумал....    Потому что полный текст песни нашёл я, уже только вернувшись домой.    Ну, не бывает таких совпадений! ТАКОГО символизма!    Никогда бы не поверил, что история эта непридуманная!!!    Если бы это не я сам сидел в салоне ТУ-154 в аэропорту Ферганы 3 августа 1984 года, отправляясь в Афган    И не я лично слышал доносящуюся из динамиков песню.    Ну, сейчас сами поймёте....       Летите, голуби, летите    Для вас нигде преграды нет!    Несите, голуби, несите    Народам мира наш привет!       Пусть над землёю ветер стонет,    Пусть в чёрных тучах небосвод-    В пути вас коршун не догонит    С пути вас буря не собьёт       Во имя счастья и свободы    Летите, голуби. Вперёд!    Глядят с надеждою народы    На ваш стремительный полёт       Летите, голуби, летите    В лучах зари и в грозной мгле    Зовите, голуби. Зовите    К труду и миру на земле.       Гениально....    Как потом выяснил- песня из к/ф "Мы за мир"....    Ну, а под какую ещё песню лететь воинам-интернационалистам в Афган?.....       А ещё, помню, подумал: "Ну, что, полетели... Интересно, когда назад?".       "Назад" будет 11 августа 1986-го....    Только "голуби" из того самолёта вернуться не все....       ТАМ    (3 августа 1984, Кабул, аэродром, пересыльный пункт)       Самолёт помню плохо-как-то придавило меня.    Не от полёта придавило, а от мыслей всяких, с которыми один на один остался. От которых никуда не денешься, хоть бы ты и с пелёнок мечтал на войну попасть.    И ни стюардессы от этих мыслей не отвлекали уже, ни газировка....    Ярко запомнился только один момент, когда в самолёте по громкой связи объявили, что мы пересекли границу Союза Советских Социалистических Республик...    Уж не знаю, что мы там должны были при этом испытать. И понимаю, что объявили это не для нас специально, а просто потому, что так положено.    Хотя в самолёте-то никого кроме нас больше не было из пассажиров-получается, что вроде как для нас.    Мол, всё, ребятки, назад пути нет. Хотя и так его уже не было...       А внизу потянулся унылый однообразный пейзаж. Точнее сказать, отсутствие пейзажа. Бесконечные горы, горы, горы.......       В-общем, тоска внутри, тоска снаружи.    Хотя я знал-это пройдёт. Это как в самолёте, перед прыжком, когда в ожидании сирены и команды выпускающего что-то сжимается внутри и возникает там какая-то пустота...    А потом звучит сирена, ты делаешь шаг, прыгаешь....и сразу становится легко и радостно. И ты безмерно счастлив.    Так уже было на прыжках в Союзе в феврале, так было на прыжках в Фергане в июне, так будет и сейчас. Хотя и нет у меня за спиной парашюта.       И вот наш ТУ-154 приземляется.    Гражданский самолёт-последнее, что связывает нас уже теперь не только с гражданской жизнью, но и с Союзом. На два долгих года "Союз" станет лишь мечтой, заклинанием, путеводной звездой. Местом, куда нужно обязательно вернуться, но так не хочется вернуться раньше положенного строка.....    Самолёт глушит турбины и подкатывается к кромке взлётки. Двери открываются....но ожидаемого трапа нет. Из двери свешивается вниз какая-то хлипкая лесенка без перил, даже не достающая до земли. Майор-сопровождающий зычным голосом подгоняет каждого из нас быстрее прыгать на землю. Как хлестает словами, как палкой лупит.    Высота, в-общем, немаленькая, но страх поиметь проблемы с резким майором. перевешивает страх удариться при падении. Он вообще как-то сразу изменился, оказавшись в Афганистане. Даже не верится, что ещё сегодня утром этот самый человек что-то там мурлыкал себе под нос.    И уже через несколько минут мы все стоим на афганской земле. Вот так неромантично и произошла моя встреча с мифическим Афганом.    Может потому таким неромантичным будет через два года и прощание....    Насколько осязаемы ощущения последних минут в Союзе, настолько же мутны и невыразительны мои самые первые впечатления от Афганистана.       Точнее не так- они какие-то полубредовые. Как больные сны в детстве, когда температуришь. Всё какое-то неральное, недоброе и тревожное. Догадываешься, что это сон, а проснуться не получается.       Второе, что вроде запомнил- каких-то дембелей внизу. Нет, правда- это не из кино, это точно так было. И совсем не как в кино.    Потому что они не смотрели на нас суровыми, но проникновенными взглядами дембелей- "старших братьев" из советских фильмов 80-х    И не были злобными дембелями-"упырями" российских фильмов 90-х       Нет, они вообще на нас не смотрели. Даже сквозь нас.    Нас как будто не было. Или мы были миражами в дрожащем от зноя воздухе.    Бесплотными и безликими духами.    Вот это я точно запомнил.    И ещё запомнил, что мне это как-то не понравилось. Это совсем не соответствовало тому, чего я ждал. Как представлял себе этот момент.    Даже несмотря на три месяца в учебке, за которые "Пионерская зорька" в жопе, как говаривал Капа, у меня существенно поутихла.       И всё же в "моём" Афгане все должно было случиться как-то по-другому...       Следующая отчётливая картинка-мы стоим строем вдоль кроватей в какой-то палатке и наш майор даёт нам ценные указания.    Среди прочего, майор подтверждает, что мы-таки в Кабуле, на "пересылке".    И далее сообщает о том, что в Гардез мы полетим не раньше, чем завтра и что ночевать, стало быть, нам предстоит здесь. И что здесь нужно не щёлкать хлебалами и не шарится где попало, потому что мигом утащат за колючку духи или "обуют" свои.    Про духов, которые могут утащить уже прямо отсюда, слышать странно, но в целом понятно. Не очень понятно, как и зачем будут "обувать" свои.    И непонимание это, видно, читается по нашим лицам.    Тут майор начинает заводиться:       - Не дай Бог, сука, у кого-то что-то отберут из обмундирования! Пойдёте поссать- это вон в том железном ангаре- идити вдвоём с кем-нибудь. И за мешками своими смотрите-за казённое имущество отвечаете головой!    Не довезёте до бригады- пиздец вам там будет!       Насыщенность этого текста непонятными нам смыслами настолько велика, что граничит с бессмыслицей.    Почему и зачем кто-то должен у нас что-то отбирать?    Почему поссать нельзя индивидуально?    И откуда исходит угроза нашим мешкам?       Но додумать об этом мы не успеваем.    В это время что-то с шуршанием пролетает над палаткой.    С одной стороны, судя по звуку, высоко, но с другой- как будто прямо у нас над головами. Потом ещё и ещё. От этого звука хочется, как минимум, пригнуться. Но майор наш стоит прямо , стоим и мы....    Хотя в том, что это артиллерийские снаряды уже никто не сомневается. Но судя по его спокойствию и отсутствию звука разрывов, обстреливают не нас, а мы. Вот это "мы" как-то очень естественно возникает в голове.    Всё же не зря мы три месяца каждый день думали об этом. Ну, не то чтобы прям думали, но помнили постоянно, что у нас впереди. И потому так сравнительно легко внутренне "ощутили" себя частью воюющей армии.    Хотя спокойнее-то от этого не стало.    Как и от всего сказанного майором. Который, решив, что достаточно нас застращал, на время удаляется из палатки. При этом хоть как-то отреагировать на шуршание в небе он даже не подумал- как будто и не слышал ничего.    Причина его беспокойства по поводу наших хождений и сбережения казённого имущества выяснилась очень скоро.       Та же палатка, те же мы вдоль коек. Только на улице стемнело.    Кто-то из наших уже без панамы. Кто-то- с бланшем под глазом.    А у кого-то из всего содержимого вещмешка остался только тонкий ремешок, тренчик, которым он был перетянут.    Самыми популярным объектом охоты стали сапоги, береты, шапки и шинели.    И вот майор отчитывает кого-то и стращает тем, что ночь тому предстоит провести в ямы с хлоркой:       -Потому что ты, блядь, не солдат, ты преступник! Ты просрал казённое имущество!       Так, а ведь я уже где-то слышал это.... Где ж это было?       Вспомнил! Апрель, нас только привезли в учебку, ночь мы провели в клубе части и ночью с кого-то из парней сняли гражданку. И точно такими же словами, с такими же оборотами нас распекал тогда точно такой же майор.    Уж не этот ли?    Понятно. Значит, декорации меняются- пьеса та же....    Интересно, всё остальное здесь тоже "также"?    Да нет, не может быть. Вот доедем завтра до бригады уж там-то всё наладится....    Мы провели на пересылке меньше суток. Всё произошедшее там почти стёрлось из памяти. И только два ощущения прочно засели внутри:       Во-первых - напряжённая тревога. Она сменила заползшую внутрь каждого из нас в утро отправки неясную тоску.    А во-вторых- ощущение, что что-то не так. Оно потеснило во мне уверенность, что в Афганистане всё обретёт смысл и станет больше похоже на то, о чём я мечтал..       Царапнуло где-то внутри: "А может я это всё придумал?"    Про Афган, про войну, про воинское братство?       "Сам придумал-сам поверил", как говорила острая на язык Женька, когда я слишком увлекался фантазией, что она моя девушка и будет меня ждать. Хотя знал ведь-она "кошка, которая гуляет сама по себе"       Может и правда это всё "Пионерская зорька" у меня, в жопе- прав был Капа?    И правы те, кто правдами и неправдами отмазывает сыновей от Афгана?    И нет здесь никакой романтики- только смерть и гробы цинковые?    И ничему я здесь не научусь, ничего не пойму-только время потеряю.    В лучшем случае, время.....       Но я, конечно, отогнал от себя эти мысли.    Нет, не может быть! Не может быть, чтобы меня обманули все фильмы и все книги, где мне про это рассказывали и на это настраивали!    Не может быть, чтобы всё это было лишь придумкой для таких , как я!       И потом, ведь мы же ещё не добрались до Гардеза....       На следующее утро нас выводят за ворота пересылки и ведут к двум огромным вертолётам. Я таких никогда раньше не видел- размером с трёхэтажный дом, наверное. Даже не верится, что эта неуклюжая махина может летать.    Вскоре убеждаюсь- ещё как может. Издаёт при этом совершенно неописуемый сипло-клекочущий звук- как огромная мифическая птица.    Аж в животе от него начинает посасывать и начинаешь вибрировать вместе с обшивкой вертолёта. Особенно на взлёте.    Как позже узнаю- прозвище у этих вертолётов "коровы". А официально-Ми-6. Немало пришлось мне на них полетать, больше, чем хотелось бы...       И вот за сорок минут эта корова доставляет нас в своём чреве в Гардез.    Сидим мы у неё в пузе на полу, так что в иллюминатор не выглянешь.    Над чем летим и куда приземляемся-не видно....    Открываются огромные створки рампы и мы, дробно стуча ботинками по металлическим сходням, спускаемся на землю.    Вот мы и в Гардезе.....       ГАРДЕЗ    (август-октябрь 1984)       Прибытие в бригаду осталось в моей памяти как бредовый, горячечный сон.       Густое, колеблющееся марево над взлёткой, устланной рифлёными железными листами.    Мы, неуверенной толпой бредущие в этом мареве в сторону клуба.    И мечущиеся, словно злые духи, вокруг нас какие-то неистовые личности.    "Вешайтесь, молодые!"    Очень мило....    Если Фергана и оставила во мне какие-то остатки романтики, то и они улетучиваются с невероятной быстротой, растворяясь в этом мареве и этих злобных заклинаниях:    "Вешайтесь, шнуры!!!"       Заводят в какой-то капонир, крытый железом. Оказывается это клуб.    Рассаживают нас внутри по лавкам. А кровожадные неистовые личности продолжают толпиться за дверями, снаружи. И кажется, как стая волков готовы разорвать нас на части, стоит только выйти за дверь.       Первым к нам обращается седой подполковник. Я его сразу узнал.    Ну, то есть не узнал, а понял, на кого он похож.    Был такой актёр Евгений Лебедев, Кутузова играл в "Эскадроне гусар летучих" и в других фильмах тоже.    Седой весь и брови такие густые и седые.    Такой насупленный, но добрый в душе дед-генерал.    Тут он, правда, был с погонами подполкоаника на полевой форме, но это ничего не меняло- сходство сто процентное.    Меня прям как-то отпустило слегка, как увидел его- ну вот, первый персонаж из того "кина", которое я сам в своей голове уже несколько лет про Афган снимал. Вот так я и представлял сурового и надежного командира, "слугу царю, отца солдатам". Ну вот, сейчас всё и начнёт налаживаться...    И тут он, абсолютно с интонацией и мимикой народного ариста СССР Евгения Лебедева произносит:       -Бойцы, вы прибыли в 56-ю Отдельную Гвардейскую Десантно-Штурмовую Бригаду. Поздравляю с прибытием! Вам повезло, часть у нас боевая. Мы одно из подразделений 40-й армии, которое проводит на боевых действиях больше времени, чем в пункте постоянной дислокации.    Эти его слова стали ещё одним подтверждением того, что мои надежды начинают сбываться... но уже следующими он меня "сбивает на взлёте":       - И ещё мы удерживаем первенство в 40-й армии по количеству сломанных челюстей.....       Было не очень ясно, ставит ли они оба этих достижения на одну доску.    Но совершенно ясно, что ни в одном из пунктов не шутит.       В-общем вдохновил...    Потом началось распределение по ротам.    "Покупатели" уже внимательно присматриваются к нам.    Первыми отбирают бойцов представители разведроты.    Так уже здесь, с первого же дня ,задаётся своего иерархия.    Причём вполне объективная: в разведку уходят самые крепкие парни. И те, кто на гражданке серьёзно занимался спортом, прежде всего борьбой.    Потом очередь сапёрной роты.       Остальных распределяет по ротам бровастый подполковник, заглядывая в какой-то разлинованный лист ватмана с кучей пометок.       Три месяца назад тоже самое происходило на сцене летнего клуба ферганской учебки.    За одну секунду, двумя словами сидящий на сцене офицер предопределял кому и когда ехать в Афган, а кому служить в Союзе.       Здесь второй раз происходит эта своеобразная "раздача судеб"-кого куда....    Ведь от этого распределения зависит то, в чём будет состоять твоя жизнь ближайшие почти два года.    Каких-то 15 минут назад мы были курсантами 6 учебной роты, а теперь стали разведчиками, сапёрами, связистами, бойцами одной из парашютно-десантных или десантно-штурмовых рот 1-го, 3-го или 4-го батальонов.    Нам ещё мало что говорят эти номера и названия.    Лишь одно мы чётко осознаём- начинается совсем другая жизнь...       Жизнь в очередной раз перетасовывает нас как колоду.    Впрочем, мне новый расклад вполне по душе.    Мы с Пахомом в одной роте- 2-й парашютно-десантной.    Ещё с нами Вовка Мордвинов, Олег Никулин и Юрка Лысюк из бывшего 4 взвода. Все земляки-москвичи.    И несколько парней, которые в Фергане были в 4-й или 5-й роте.    Вот уж у кого была в лотерея так лотерея.    Ведь это только 6-я рота через три месяца отправлялась в Афган вся    А из 4-й и 5-й только четверть курсантов уезжала в августе, а остальные- в ноябре. Так что кореша наших новых однокашников ещё три месяца будут служить в Союзе.       Нас, зачисленных во 2ПДР, как ни странно забирает только какой-то сержант. Хотя из остальных рот за молодыми прислали офицеров.       Палатки роты в паре сотен метров от клуба, так что скоро всё проясняется. Палатки пусты, сержант - прикомандированный из охранения.    А рота наша- на боевых и когда вернётся неизвестно.       Так что "вешаться" нам предстоит начать несколько позже.    Впрочем, мы толком не понимаем, что это значит....    А пока потихоньку привыкаем к бригадной жизни.       Живём все вместе в одной из ротных палаток. Здесь напоминает о том, что "хозяева" отсутствуют уже довольно давно, а собирались довольно сумбурно. На кроватях нет белья, только матрасы и несколько одеял, тумбочки выдвинуты в центральный проход, половина из них распахнуты.    На полу разбросаны какие-то блокноты, листки, письма....       Ночевать сержант уходит к себе на противотанковую батарею. Уходя он, назначает дневальных и оставляет им часы, чтобы знали, когда менять друг друга ночью.    В отличие от находящихся в бригаде соседей, первой и третьей роты, дневальные которых в бронежилете, каске и с автоматом бродят всю ночь на улице, наши дневальные дежурят внутри палатки. В одну из ночей выпадает и моя очередь дневалить.    Заступаю уже перед самым рассветом и начинаю сонно бродить по палатке взад-вперёд, от тамбура к тамбуру, зябко поёживаясь- на дворе середина августа, но по ночам не жарко. Всё-таки горы- выше 2500 метров стоит бригада. Да и разница температур сказывается- после дневной жары за 40 ночью мёрзнешь и при 25...    Но скоро в окна палатки пробиваются первые лучи солнца и становиться веселее. Это время всегда наполняет меня какой-то внутренней радостью.    В углу палатки подбираю с пола небольшой блокнот. Открываю.    Он весь исписан стихами, словами каких-то песен.    Почерк крупный, полудетский. Масса ошибок в словах...    Но, читая такие слова, забываю про все ошибки...       "Союз, аэродром. Огни горят и мы взлетаем.    С тоскою смотрим вниз и дом родной свой вспоминаем    Летим на полтора, где горы как стена    Летим в Афганистан, где идёт война..."       Ведь это про нас, это ведь мы каких-то несколько дней назад взлетали с ферганского аэродрома, глядели из иллюминатора на родную землю если не с тоской, то точно с тревогой.    Тревогой перед неизвестностью и ожидавшей впереди войной...       "И вот по трапу вниз мы сходим на чужую землю    Где палящий зной и горы словно в дымке дремлют    Страна свистящих пуль и гордых мусульман    Страна седых вершин, это-Афганистан"       И вот мы уже здесь. Где-то под Кабулом, среди тех самых седых вершин воюет сейчас наша рота. Рота, с которой и нам предстоит скоро ходить в эти горы к этим гордым мусульманам.    Эээх, каким-то он окажется, этот свист пуль.....       "А где-то может быть ждёт девчонка    Парня ждёт домой одного    Я верю той девчонке-он вернётся в срок, не раньше    Подарит ей букет цветов и тихо скажет:    "Здравствуй! К тебе сквозь годы шёл, я верил и любил.    Я ждал и побеждал. Посмотри-я живой!"       Всё это уже в позапрошлой жизни-дом, девчонки, цветы.    Ещё в Фергане это казалось хотя бы вчерашним. Всё-таки Союз...       А здесь даже трудно поверить, что всё это по-прежнему существует.    Что едут сейчас по утренней Москве машины, поливают мостовые.    Что бегают по квадратикам паркета в моей комнате солнечные зайчики.    Что где-то там спокойно спят мама, братья, Женька....    Женька, которая хоть и не дождётся, наверное, но которой готов подарить все цветы мира...    Там всё по-прежнему, только нет меня. И не будет ещё очень-очень долго.    Даже подумать страшно-как долго....    Но на душе стало почему-то тепло.    Видно, я неисправимый романтик...       В этом блокноте, в этих бесхитростных стихах-вся моя нынешняя и ближайшая жизнь. Я запомню их навсегда       "Пройдёт немало лет и мир придёт на эту землю    Ну а пока солдат в тельняшке на посту не дремлет    А цепи трассеров врываются во тьму    И взорванный фугас в клочья рвёт тишину...."       Два афганских года и два десятка последующих так и не затёрли в голове картинку, на которой ушастый, стриженный мальчик читает стихи про войну, на которой так мечтал оказаться и вот оказался...       Так и осталось в моей памяти то утро- тёплым, светлым и трогательным.    Утро, когда я осознал, что теперь Афганистан-это и моя жизнь...    Правда, это было, пожалуй, последнее тепло души на многие месяцы.    Скоро вернулась с боевых рота....и мы поняли, что значит "вешаться"...       Начались самые, пожалуй, тяжёлые полгода моей жизни. Полгода, когда первый и последний раз в жизни задумался - не лучше ли не жить вообще, чем "жить" так...    Ты-"шнур".    Ты- никто и звать никак...    А если нужен, есть универсальный оклик для любого из нас: "Один!..."    -Один! Сигарету!..    -Один! Воды!...    И не дай Бог не будет через минуту сигареты, воды, листка, ручки, иголки, подшивы, щётки и ещё чёрт его знает чего....    -Сюда иди, сука, нагнулся! Шею расслабил, мотаешь головой....       Хрясь ребром ладони по нагнутой шее! ....    И так-день за днём, неделя за неделей.....    Беспросветные, безнадёжные, одинаковые...       Чужая боль    (октябрь 1984, Кабул, Центральный военный госпиталь)       Следующие месяца полтора вычеркнуты из моей жизни. напрочь    Потому что не было её, жизни. Было выживание. На грани, на пределе.    Даже воспоминания о том времени только чёрно-белые.       Хотя нет, одно цветное имеется...       Сентябрь, мы всей ротой рысачим где-то на окраине бригады- тактика.    Днём ещё очень жарко. Мы, молодые, ещё не привыкли к недостатку кислорода на этом высокогорье и еле тащим ноги.    Все в поту, в пыли, увешанные оружием и амуницией.    И вот этим звенящим табуном пробегаем мимо какого-то капонира и....       И видим картину, неожиданнее которой и нереальнее вообразить трудно.    Капонир представляет собой земляную насыпь в форме подковы, высотой метра полтора-два. С углублением внутри около полуметра    В нём может располагаться техника Или храниться боеприпасы.       Но внутри этой подковы лежит бомба. Нет, не авиационная бомба. А секс-бомба!    Да-да! Самая настоящая женщина! И мало того-она ещё и ГОЛАЯ!    Из одежды только тёмные солнцезащитные очки.    И такая она вся спелая, знойная, загорелая...    И ноги при этом так нецеломудренно раздвинула, что даже мы, замотанные до полубессознательного состояния и голодные шнуры как-то встрепенулись.       Уж что там произошло с дембелями, у которых режим дня более щадящий и питание регулярное, а до дома три месяца оставалось-это я судить не берусь. Мне таких подарков под дембель получать не довелось.    Даже на бегу.       Самое смешное, что в замешательство от всего этого пришла совсем даже не она, а мы. Потому что за эти три-четыре секунды мы успели сообразить, что это баба одного из старших офицеров бригады.    Точнее мы-то поняли какого именно, но это неважно сегодня,, спустя столько лет. Тех, кому положены были ППЖ (походно полевые жёны) в бригаде было несколько. И жили они всех в отельных домиках, так называемых "бочках". И ходили к ним туда эти мадамы не особо таясь. И статус их этот вполне устраивал, видимо.    Так что никакого секрета тут особого нет было.       А вот что и сегодня удивительно- это её реакция на нас. Точнее отсутствие какой бы то ни было реакции! Как будто и не пробежали мимо, уставившись на неё, полсотни солдатиков. И ведь даже не прикрылась, пока бежали, даже позу не сменила. Голову тока чуть повернула лениво.    Как будто и не было нас вовсе....    Хотя, на самом деле- а существовал ли для неё кто-то из нас? Вряд ли...       Впрочем, никогда я этого не узнал и не узнаю.    Зато история эта стала единственной цветной вспышкой в моих воспоминаниях о первых месяцах в бригаде       А дальше снова жуткая чёрно-белая беспросветка....       Хрясь ребром ладони по нагнутой шее! ....    И так-день за днём, неделя за неделей.....    Беспросветные, безнадёжные, одинаковые...       И вдруг передышка-госпиталь.    Мы с Пахомом угодили туда почти одновременно, с разницей в несколько дней. И даже в одно отделение. Вот ведь переплелась судьба....       Для нормального человека попасть в больницу-неприятность.    Для молодого солдата очутиться в госпитале- удача.    Если, конечно, целы руки-ноги-голова. У меня целы- мелочи не в счёт...       Центральный военный госпиталь в Кабуле для меня сейчас воплощение рая на земле.    В существование какой-то там мифической гражданки я уже не сильно верю. Да и думать об этом на ближайшие несколько месяцев мне противопоказано. Опасно.    Как опасно задумываться о воде в пустыне- силы отнимает, да и крыша может съехать. О реальном нужно думать, о насущном-как от жажды не сдохнуть, как растянуть оставшиеся глотки.    Госпиталь- как глоток воды из фляги в пустыне. Вода тёплая, вонючая, противная и невкусная. Но на какое-то время поддержит тебя и не даст совсем загнуться....    Здесь тебя нормально кормят, дают нормально спать и по-человечески к тебе относятся.    А с теми, кто пытается относиться ненормально, уже можно "пободаться".    Это в бригаде ты просто "шнур"-здесь ты уже "шнур" из ВДВ. И заложенное в тебя с гражданки фильмами и вбитое за три месяца учебки сержантами представление о собственной исключительности, "элитности" начинает потихоньку проявляться. Особенно, когда ты слегка отъелся, восстановил хотя бы доармейский вес и тебя, крутого нынче дЕсанта, не сдувает ветром...       -Один! Сигарету!       Это уже не обязательно к тебе-уже посмотришь сначала, кто зовёт. Свой, ли, "полосатый" или кто другой. Своему и сигарету принести не в падлу, тем более, что и проблем здесь с этим куда меньше- стрельнуть всегда есть у кого.    Офицеров вокруг навалом и при этом все они расслабленные, не шакалистые, как в бригаде, где мы для них вечный источник проблеми объект вздрючивания..    Да и внешне офмцеры в госпитале куда меньше отличаются от нас.    Пижамы-то одинаковые у всех-синие. И халаты-коричневые. . А в таком наряде 20-ти летнего дембеля от 21-летнего летёхи и не всегда отличишь. У дембелей-то бывает и гонору побольше- он ведь УЖЕ дембель, а тот пока ВСЕГО летёха...    В-общем, нет той дистанции, что в части. Хотя кучкуются офицеры, конечно, и здесь вместе. Так оно и понятно-каждому своё.    Хотя бывает и нам перепадает их "своё".       Именно в госпитале, из "Шарпа" кого-то из офицеров услышал я впервые "афганские" песни. Помню первое удивление-ТАКИЕ песни и из магнитофона?       Кабул далёкий и безжизненная степь    Пейзажи эти надоели мне по горло    Ты многих не дождёшься сыновей    Земля родная, плачь, рыдай от горя       Магнитофон прочно ассоциируется в сознании с гражданкой, но звучащие из него слова совсем не из гражданской жизни...    При этом слова эти такие понятные и близкие.       Поднималась зорька над хребтом горбатым    Пробивалось солнце сквозь туман проклятый    А с рассветом снова по незримым тропам    По земле афганской долго ещё топать       Ох долго, долго ещё топать мне по земле афганской...    А вот те, кто написал слова этих песен уже дома, наверное...    Наверное...    Если живы остались.....    Кабульский центральный военный госпиталь, эта концентрация человеческой боли, страданий, каждый день напоминает о том, что дорога домой будет непростой.    Каждый день привозят сюда кровавые ошмётки афганской мясорубки.    И когда идёт большой поток раненых, на помощь привлекает нележачих больных. И чаще всего наша помощь требуется именно в приёмном покое.    Нередко раненых привозят сюда ещё пахнущих пороховой гарью, ещё не пришедших в себя после шока. И уже обколотых промедолом.    И от этого зрелища тебе, кажется, больнее, чем ему.    И хочется закричать от ужаса раньше, чем закричит от нахлынувшей боли он.       А как не закричать, когда заносишь в приёмную обрубок тела, обгоревший со всех сторон. Он весь, кажется. спёкся, сплавился. Вместо лица- сплошное месиво. Сквозь чёрную корку просвечивает розовое мясо.    Перекладываем его на осмотровый стол. Врач суёт мне в руки фонарик:       -Свети!       Я не сразу понял куда светить и зачем. А врач орёт:       -В глаза свети, идиот! В глаза!!!       А где у него глаза? Где в этом месиве глаза и откуда им там быть?    Врач берёт мою руку и направляет свет в какую-то лишь ему понятную точку. И тут я понимаю, что там, полузалепленный ошмётками горелой кожи действительно глаз. Хотя скорее подобие глаза- какая-то желеобразная масса.       И тут врач начинает с ним.....разговаривать. Хотя это скорее крик, а не разговор:       -Видишь свет? Отвечай. Видишь или нет? Дай знать!       Я даже не понял поначалу, к кому он обращается.    Сообразил только услышав откуда-то из-под этого месива какое-то глухое мычание....    Он реагировал!    Он жил там, под этой коркой!    Внутри этого обрубка, под этим месивом, в котором невозможно было даже приблизительно разглядеть черты человеческого лица.....    Он цеплялся за жизнь, за этот крохотный лучик света снаружи...       Я даже не хочу задумываться, что он чувствовал в этот момент.    Какую испытывал боль.    И не знаю, что было с ним дальше.    И не хочу знать, не хочу думать и догадываться...    Хотя догадываюсь...    Но эта чужая боль сидит во мне все эти почти уже 30 лет    И не утихнет. И не уйдёт никогда. И не забудется...       Танцор диско       Помимо прочих радостей жизни, в виде нормальной еды, сна и человеческого в целом отношения были в госпитале и другие прелести, напоминавшие о давно забытой гражданке.    Кино, например. Причём здесь его можно было воспринимать в исходном, первоначальном предназначении- поход в кино с целью просмотра кинофильма.    Дело в том, что встречи с "важнейшим из искусств" нам изредка устраивали и в Фергане и даже в Гардезе. Но у бойца первого года службы попадание на полтора- два часа в полутёмноё помещение, где его оставляют на это время в покое, вызывает лишь одну реакцию-сугубо рефлекторную и непреодолимую.    Те, кто служил уже заулыбались...-правильно, он засыпает.       Сон этот, конечно, не назовёшь глубоким и спокойным- периодически нужно изображать интерес к происходящему на экране. Ибо отсутствие такового порождает ужасную обиду в отцах-командирах и старших товарищах.    Их желание приобщить молодого солдата к прекрасному столь велико, что низменное стремление этого раздолбая захрючить доставляет им неизъяснимые мучения, непреодолимо перерастающие в злобное шипенье, подзатыльники, тычки под рёбра и тому подобные приёмы приобщения к искусству.    Поэтому для молодых солдат крайне важно выработать систему поочерёдного сна, чтобы волны Морфея не выкашивали их ряды одновременно. Чьи-то головы постоянно должны возвышаться...    Признаюсь, эту науку мы с товарищами освоили идеально, потому как ни одного из просмотренных за первые полгода службы фильмов я не запомнил даже по названию. В смысле не сейчас не помню, а уже на выходе с сеанса не мог вспомнить. Как, собственно, и содержания.    Справедливости ради скажу, что большинство фильмов, просмотренных позже, уже в бодрствующем состоянии, тоже не произвели на меня впечатления. Видимо кто-то очень изощрённо талантливый отбирал и распределял киноленты по частям воюющей 40 армии для просмотра 18-20 летними бойцами.    Помню, например, как уже отслужив года полтора, тем не менее, из последних сил боролся с неподобающим "дедушке" сном на "Женитьбе Бальзаминова". Хотя смотрел потом-вроде хороший фильм, актёры шикарные, все дела.    Но видно всему своё время и место...    Но я отвлёкся. Короче, к моменту попадания в госпиталь кино для нас с Пахомом практически перестало существовать как искусство. Исключительно как возможность похрючить в относительном покое. Поэтому и первое время в госпитале никакого интереса к нему мы не проявляли-спать и так получалось достаточно.    Но, пробыв в госпитале пару недель, мы оказались в команде выздоравливающих. В ней оказывается большинство бойцов, которым уже не нужен постельный режим и особый уход, но которых ещё рановато выписывать. Бойцов из этой команды используют на всевозможных подсобных работах в госпитале.    Уж не знаю чем мы приглянулись дембелю, который заруливал этой командой, но после нескольких "разовых акций" он командировал двух изрядно похудевших шнуров-москвичей на супер блатное местечко- в столовую, где питались работавшие в госпитале гражданские специалисты.       Если госпиталь был раем, то гражданская столовая стала для нас райским садом. Тётка, рулившая там, сильно нас полюбила и всячески старалась облегчить жизнь двум заморышам. (Дай ей Бог здоровья!).    В отделении можно было вообще не появляться. Мы и не появлялись- жили там же, в столовке. Поближе к "хавчику" и подальше от проблем в виде более старших по призыву воинов-интернационалистов.    И вот, в виду такой неожиданно выпавшей на нашу долю лафы, когда удалось временно отъесться и отоспаться, в нас вскоре проснулась и тяга к прекрасному.    Из всех посмотренных в госпитале фильмов запомнил я лишь один-зато навсегда.    Никогда мне не узнать, какие обстоятельства побудили на это ответственных за досуг и отдых бойцов ОКСВА, но в конце октября в ЦВГ завезли индийский "Танцор диско.    Помимо сюжета, в котором добро после долгих и упорных битв побеждает зло, нанося ему звучные удары, проносящиеся в метре от лица, все индийские фильмы похожи огромным количеством песен.    Как очевидно из названия, в "Танцоре диско" было ещё и множество танцев. Танцевал и пел главный герой, его любимая, его конкурент, любимая конкурента. Частью сюжета был даже всемирный чемпионат танцев-диско, на котором танцевали придурковатые европейцы, обезьяноподобные африканцы и, конечно же, неподражаемые индийцы. И именно на этом чемпионате главного героя "переклинивало", он не мог начать танец и любимая пыталась расклинить его ставшей впоследствии хитом песней "Джимми, Джимми".    К чему я так подробно пересказываю индийский фильм, каких сотни и все на одно лицо? Нет-нет, мне не пора снова в госпиталь, на сей раз в отделение психиатрии. Я не сбрендил и не впал в маразм, забыв, о чём рассказываю.       Но вы поймёте меня только тогда, когда и у вас в голове зазвучит эта музыка. Вспомнили? Ритмичная музыка, симпатичная, призывно танцующая девушка....       Джимми, Джимми, Джимми    Аджа, аджа, аджа...       ...И полный зал пацанов в госпитальных пижамах. Забинтованные головы, загипсованные руки, ноги, схваченные железными тисками аппарата Илизарова. Кто-то с костылями, кто-то на каталке...       Джимми, Джимми, Джимми    Аджа, аджа, аджа...       ...Десятки коротко мальчишеских голов и устремлённых на экран глаз. Пацаны пытаются что-то острить, ёрничают по поводу пышных форм героини. Но каждый из них много бы отдал сейчас, чтобы смотреть эту слезливую лабуду в другом месте и в другом окружении.    Всем ли из них суждено потанцевать под диско? Да что там танцевать-ходить нормально, жить нормально.    Да вообще-жить...       Да нет, наверное, сейчас, глядя на экран они не задумываются об этом- они слишком молоды и оптимистичны для этого.    Об этом задумываюсь, спустя годы, я, вновь и вновь, услышав "Джимми, Джимми".    И оказываюсь в кинозале кабульского госпиталя. И снова становлюсь 18-летним молодым солдатом, "шнуром" 56 гвардейской ДШБ.    Получившим такую необходимую передышку и понимающим, что скоро весь этот призрачный рай исчезнет.    Потому что грядёт выписка, а "тариться" в госпитале- это не по мне.    Хотя возвращаться жутко не хочется.    Да нет, не "не хочется"-просто "жутко".    Жутко от того, что приблизившись хоть чуть-чуть к тому, что называется "нормальной жизнью", пусть самую малость отогревшись на этом тепле под "Джимми, Джимми", нужно снова нырять в тёмную ледяную прорубь "шнуровского" существования в бригаде.       Но куда денешься-кончилось кино, кончились песни, кончились добродушные гражданские спецы и сердобольная завстоловой.       Полетели "до дому", будь он не ладен....       Неизвестный солдат.    (ноябрь 1984. Кабул)    Вот и прошли три недели в госпитале.       Как мне нужна была эта передышка.       Как быстро она закончилась...       Как жутко не хочется снова в Гардез, но такова суровая реальность...             Правда, воплотить эту суровую реальность, будучи солдатом, прослужившим полгода, само по себе немалая проблема.       Никакой организованной системы доставки из госпиталей в части нет. Соответственно, как добраться из Кабула в свою часть ты должен беспокоиться сам.       Вот если не доберёшься - ты дезертир.       А как - твои проблемы.       Ограниченному контингенту ты нужен в качестве бойца, в строю, а вне строя- бултыхайся, как хочешь.       Добраться до бригады из Кабула можно двумя способами: либо колонной, идущей до Гардеза, либо вертушками, которые летят в том же направлении.             Мои предпочтения в выборе способа возвращения в бригаду не имеют практически никакого значения. Ведь на колонну меня кто-то должен посадить, а этого "кого-то" у меня среди госпитальных знакомых нет.             Формально же всё, чем Ограниченный контингент в лице Кабульского Центрального военного госпиталя, готов помочь выписанному бойцу, это доставить на аэродром на госпитальной "таблетке" -прямоугольном УАЗике.       Той самой, на которой тебя забирали с этого же аэродрома, куда ты был доставлен вертушкой.       Только тогда ты был пациентом, раненым или больным, и эта "таблетка" становилась средством доставки в оазис относительного спокойствия, тепла, сытости и, главное, хотя бы минимального восприятия тебя как человека.             А теперь ты уже выписан и тем же транспортом тебя из этого оазиса, этой сказки, вышвыривают в полную неизвестность.       Выйдя из госпитального УАЗа, ты автоматически оказываешься в реальном мире, где холодно, голодно и, главное - где ты никто.             Так в начале ноября 84-го года я снова оказался на Кабульском аэродроме, на знаменитой "взлётке".       Высадили меня у каких-то двух скособоченных палаток, обнесённых масксетью. Называлось это "эвакопункт". Заведовал им боец непонятного срока службы и национальности.            -- Куда лететь?             Акцент у него странный, никогда я такого не слышал и даже предположить не могу, откуда он родом. Точно только, что не из Средней Азии.            -- В Гардез.             Реакции никакой. Тут с этим своим непривычным акцентом он задаёт мне самый привычный вопрос:          -- Сколько прослужил?             А я, с дуру, честно отвечаю на своём чисто русском:          -- Полгода...             Естественно, интерес ко мне, как к собеседнику, тут же угасает. Зато теперь я вполне интересую его, как дармовая рабсила - в армии это на уровне инстинкта. Реализовать свой инстинкт он намеревается с помощью некоего подобия метлы, которую суёт мне в руки:         -- Давай-ка, подмети здесь! Скоро полковник Картошкин приедет.             Какой смысл мести голую землю? Хоть бы и в связи с приездом неведомого полковника Картошкина.       Своего рода вариация на тему анекдота про прапорщика, отправляющего солдата мести плац ломом: "Мне надо не чтобы чисто было, а чтоб ты заебался!".             Только заебаться я ещё без него успею, в бригаде. Там своих картошкиных-морковкиных хватает.       Опять же не положено мне, в тельняшке, "припахиваться".       Метлу не беру, отступаю на шаг, прикидывая дальнейшие действия.            -- Ты что, душара, опух? До хуя прослужил?!             Пока он произносит этот стандартный текст, прикидываю, что наварить ему, конечно, можно, если что. Но вот только не ясно, до какой степени моя посадка на вертушку зависит от этого фрукта.            -- Мне на вертушку надо, в Гардез. Я из 56-й бригады. А мести не буду!             От решительности моей он слегка оторопел и, как я минуту назад, неожиданно проговорился:          -- Сегодня вертушек на Гардез не будет. Завтра будут...             Всё, теперь мне не интересны ни он, ни даже полковник Картошкин.       "Командующий эвакопунктом" ещё пытается на своём тарабарском русском чего-то бухтеть, типа обещает "разобраться".       Об этом я подумаю завтра...       Сегодня ловить здесь нечего, начинаем организованный отход.       Направление отхода - находящаяся метрах в трёхстах кабульская пересылка.             Первый раз я был на пересылке в августе, когда нас привезли самолётом из Ферганы, и мы провели здесь ночь, ожидая вертолётов на Гардез.       С тех пор минуло всего три месяца, но, кажется, это было в какой-то другой жизни.       Правда, уже тогда я усвоил, что пересылка - место мрачное и для жизни приспособленное слабо.       Собственно, её неприспособленность для жизни обуславливалась тем, что жить на ней никто и не должен был. Так, перекантоваться.       "Кантовались" в основном либо привезённые из Союза молодые, создавать нормальные условия которым в Советской армии как-то не принято, либо уезжавшие в Союз дембеля, которым всё уже "по барабану".       Ну и ещё такие вот "возвращенцы" из госпиталей, вроде меня, которым "комфорт и уют" тоже, естественно, создавать никто не собирался.       Большинство офицеров ночевали в щитовом модуле у КПП пересылки, а те, кому не хватало там места - в специально отведённой для них палатке. Там ночью топили печь, на кроватях были матрасы, одеяла и т.д.       В остальных палатках, предназначенных для солдат, не топили. При этом где-то были хотя бы матрасы, а где-то- только голые сетки.         Самое смешное, что при всём этом, попасть солдату без сопровождения в этот "рай" было не так уж просто.       Во всяком случае, караульный у КПП пересылки разговаривает со мной очень грозно.       Они вообще очень грозные, все эти вояки из всевозможных взводов охраны всяких штабов, госпиталей и пересылок. Чем дальше от войны, тем более бравый вид и высокомерный тон. А уж рассказов, наверное, на гражданке...             Я с ними потом ещё пересекался несколько раз, в том числе и с этими, пересылочными. Но позже, когда я уже привык смотреть на эту шушеру свысока, а такое они чуют сразу.       Но пока что приходится принять правила игры, где он крутой, а я непонятно кто...            -- Кто такой, что надо?      -- Я из центрального госпиталя, мне надо в Гардез.      -- А чё пешком сюда? А сопровождающий где?      -- Высадили у "эвакопункта", сопровождающий уехал. А там сказали, что вертушек не будет сегодня.      -- Кто сказал?             Мне невдомёк, чего он до меня докапывается, чего допрашивает. Какая, блин, тебе разница, кто сказал. Какой мне смысл врать-то?       Чуть меньше, чем через год я снова окажусь на кабульской пересылке, возвращаясь в Гардез теперь уже из баграмского госпиталя.       Тогда мне, прослужившему почти полтора года, будет уже до того, чтобы вникнуть в устройство пересылочной жизни.       Понять, что здесь одно из мест, где собирается человеческая пена ограниченного контингента. Те, кто не смог пристроиться на "тёплое" место в госпитале, но и в часть возвращаться не спешат.       И плещется здесь эта пена порой месяцами...             Тогда мне станет понятно, почему на каждого бойца, кто пытается проникнуть на пересылку самостоятельно, здесь смотрят с подозрением.             Но это будет через год, а сейчас я ничего этого не знаю и не понимаю.       Впрочем, инстинктивно решаю "подстраховаться", отвечая на вопрос караульного, кто мне сказал про вертушки:          -- Полковник Картошкин.             Вот как оно бывает! Вот ведь где пригодилось "знакомство" на пересылке!       Видно, про Картошкина этот вояка слышал что-то. Сработало!            -- Ладно, проходи...             Как прошёл остаток дня и ночь на пересылке, как вообще устроена жизнь в этом до некоторой степени уникальном "углу" Афганистана - отдельная тема. Но лучше вернусь к ней в другой раз, когда смогу рассказывать с позиции наблюдающего за этой "пеной" со стороны (или свысока).       А пока пришлось в ней вдоволь побарахтаться.             Для начала в столовую решил не ходить.       И правильно сделал - наблюдал потом, как менее предусмотрительные мои "одногодки", пошедшие-таки на поводу у голода и припаханные, естественно, нарядом по столовой, полночи колупались с мытьём посуды от ужина , выносом помоев и так далее. А там и завтрак подоспел...       Ну на хрен- к голоду я привык, а ишачить на каких-то чмырей неохота.       С выбором палатки для сна раздумывать тоже не пришлось.       Я поначалу сунулся в одну, где были хоть матрасы. Но вскоре оказалось, что на пересылку как раз пришло несколько больших партий дембелей.       Днём они, видно, группировались где-то в другом месте, но к ночи стали расползаться по всем "приличным" палаткам. Одной ногой эти парни уже были на гражданке, но другой ещё прочно стояли на земле Афганистана.       И смысл существования молодых солдат видели по-прежнему только в одном - "шуршать".       Сбегав раза три за водой и получив столько же колобах, я понял по их взвинченно-куражистому состоянию, что не успокоятся они всю ночь. Такая перспектива меня не устраивала - отказаться ещё и от сна я был не готов.       Короче говоря, из "цивилизации" я потихоньку свалил и остаток ночи пролязгал зубами на металлической сетке, пытаясь хоть как-то укутаться оставленной здесь кем-то шинелью.       В госпиталь меня увезли в октябре, когда ни бушлатов, ни зимних тельников ещё не выдали. Соответственно, и выписали в том же, только вот уже в ноябре. А это, как говорится, две большие разницы.       К счастью, в палатке оказалось ещё несколько таких же "хитрецов" и мы, сдвинув железные кровати, всю ночь жались друг к другу, как щенки, в поисках призрачного тепла.       Зато никто не "строил", а временами удавалось-таки на некоторое время "отрубиться"...             В общем, ночь провёл вполне сносно.       Правда, утром, спросонья, нас застукали "на месте преступления" (как же, закосили от исполнения своего "шнуровского" долга...).       Наказание, впрочем, оказалось довольно мягким - отправили убирать бардак, оставшийся в палатках, где ночевали дембеля.       Среди этого бардака обнаружилось и несколько почти полных пачек печенья "Pettit Berre", полбанки ветчины "Ham", банка сгущёнки и бутылка минералки.       Все эти "сказочные богатства" из магазина "Внешпосылторга", которые улетающим дембелям были уже не нужны, для нас стали просто манной небесной.       Так была решена проблема голода, уже дававшая себя знать - в предыдущий раз я ел накануне утром, ещё в госпитале.       Всё-таки, нет худа без добра.       Ободрённый этой неожиданной удачей, отправляюсь к КПП, намереваясь двинуть на взлётку.             И тут воздух наполняется каким-то необычным звуком.       Какой-то топот, шарканье, позвякивание.       И какая-то необычная энергия - как на море, когда приближается волна.       Оборачиваюсь...       Это, и впрямь, волна.             Зеленовато-голубая, с белёсыми вкраплениями, поблёскивающая на солнышке, она движется из глубины пересылки в сторону КПП....             В колонну по четыре идут человек сто или больше дембелей.       На зеленом фоне парадок колышутся над строем лихо заломленные на затылок голубые береты. Большинство в колонне наши - десантура!       На парадках, разглаженных чуть не до пупа, белеют причудливо извивающиеся аксельбанты, сплетённые из парашютных строп.       На груди у многих поблёскивают медали.             Голова колонны уже вытянулась за КПП, а хвост ещё не показался из-за ближайших палаток.       Сколько же их!       В этот момент всё окружающее перестаёт существовать.       Становиться мелким, незначительным и сиюминутным.       Нет больше ни пыльной пересылки, ни голых кроватей, ни уродов-часовых.       Уже неважно, что ночью именно эти дембеля не давали нам покоя.       Нет сейчас ни Кабула с пересылкой, ни Гардеза с бригадой...       Сейчас вся жизнь, все мысли, все чувства, центр самой жизни сосредоточился в этой колонне.       Это - цель, это мечта, это будущее.       Это то, ради чего живёт, выживает здесь каждый из нас.       Каждый день, сколько бы кто ни прослужил, мысленно мы вот так же идём к самолёту, который унесёт нас отсюда.       Домой! В Союз!!!       И это - РЕАЛЬНО! Это - ВОЗМОЖНО!!!!!             Все эти мысли проносятся вихрем в голове и у меня и у каждого, наверное, кто стоит сейчас в немом восторге и преклонении перед мощью этой волны.       На какие-то мгновения мы перестаём быть "шнурами" и "ветеранами", десантниками и пехотинцами, местными и "проезжими".       Мы все - просто советские парни, оказавшиеся здесь, на войне, и живущие мечтой о доме...             Тут в середине колонны замечаю знакомое лицо.       Он? Не он?       Да точно он!       Марьян Гнатив, мой замкомвзвод.       Это точно он, но таким я его никогда не видел.       Шинель с начёсом разглажена, как и парадка, до третьей пуговицы.       Берет, чудом держится на самом затылке, над зачёсанным вверх белобрысым чубом.       На груди медаль "За отвагу".             Марьян был лихим парнем. Так говорили про него в роте все.       Бесстрашным, боевым и в то же время рассудительным.       Такую репутацию он заслужил за полтора года, что, как и все, ходил на боевые.       При этом был весёлым, умел своим характерным западноукраинским говорком рассмешить окружающих анекдотом или шуткой.       Но мы, приехав в августе, застали совсем другого Марьяна.       С конца августа единственной мыслью, которая, казалось, владела им, было уехать с первой партией увольняемых. В "первую отправку"...       Это была навязчивая идея. И порой казалось, что он просто тронулся.       Стал настолько капризным и нервным, что порой доставал, похоже, даже своих. От шуток и веселья и следа не осталось.       Взводом практически всё время "рулил" Лемешко, командир моего отделения, спокойный и невозмутимый. Хотя и ему тоже было домой.             А Марьян постоянно "болел" - торчал весь день в палатке в непонятно откуда взятых цветастых семейных трусах. При этом "болезнь" совсем не влияла на его здоровый аппетит и проблема "прокорма" вечно голодного замкомвзвода стала для нас, "шнуров", одной из главных.       Мечтая о первой отправке, Марьян почти не трогал нас сам. Но "атмосферу" создавал "способствующую" - мы всё время были "в залёте", в чём-то виноваты.             Вот почему зрелище Марьяна в парадке и берете, с медалью на груди, на лице которого застыло какое-то очень сосредоточенное, я бы сказал возвышенное, выражение, было для меня довольно непривычным.             Первой мыслью было окликнуть его.       Я уже даже и рот открыл. Но осёкся.       И дело даже не в том, что вряд ли бы он и узнал меня. "Шнура", с которым он прослужил каких-то два месяца и к тому же уже три недели не видел. Он бы вряд ли даже вспомнил мою фамилию, имени-то и не знал, наверняка. Зачем?             Но дело, повторюсь, не в этом.       А в том, что каким-то неведомым чутьём я уловил - он, все они, уже не здесь.       Для них уже нет ни Кабула, ни Афганистана, ни этой пересылки, ни этих солдатиков, с завистью глядящих вслед.       Все их мысли уже там, в Союзе. И самолёт, в который их ведут, лишь средство физически перенести туда их тела.       Их нет здесь и нас нет для них...       Счастливо, ребята! Удачи, Марьян!             Когда-нибудь и мы также пройдём в лихо заломленных на затылок беретах, аксельбантах и позвякивая медалями, по этой сраной пересылке.       Когда-то и "наш" самолёт отвезёт нас туда, где мы уже будем всеми своими мыслями.       В Москву и Ленинград, Самару и Казань, Красноярск и Якутию, Украину и Белоруссию, Узбекистан и Туркмению...       И ещё во много-много мест, о которых ближайшие года полтора можно только мечтать.       Но это - будет!       Я только что прикоснулся к этому чуду и теперь я знаю, что оно возможно. Что отсюда действительно есть путь назад.       Это - не навсегда.             Обо всём этом я думаю, уже по пути к знакомому "эвакопункту".             Под впечатлением от увиденного мысли о "дембеле" захватывают меня настолько, что успеваю даже подумать, что нам, весенникам, в смысле увольнения в запас везёт больше.       Во-первых, гемора меньше вдвое. С шинелью-то париться не надо - начёсывать там, разглаживать. Опять же и шеврон, и погоны в одном экземпляре делать.       Пусть и делаешь это всё не ты - но голова-то всё равно у тебя болит за это.             А во-вторых, парадка сама по себе смотрится в сто раз лучше, чем с шинелью. Да и берет с шинелью как-то странно выглядит.       Опять же здесь ещё туда-сюда, тепло всё-таки.       А в Москве, может, уже и снег выпал - в берете-то точно охренеешь. А с шапкой, что с ней не делай, виду всё равно никакого...             В общем, охреневший в конец "шнурина"! Служить ещё и служить, а туда же - про парадку он размечтался!       Про дембель весной! Аж 1986-го года! А на дворе 84-й...       Так ведь какие мысли-то приятные. И светлые!             Пока витал в облаках, дошёл до "эвакопункта".       Ну, думаю, интересно, как-то меня фрукт этот экзотический встретит.             Выходит. Делаю вид, что ничего вчера не было.            -- Ну что, будут сегодня вертушки на Гардез?      -- Не знаю, должны вроде быть.             Отвечает неожиданно миролюбиво. Интересно, с чего бы это?             Задуматься о возможной причине перемен в его настроении не успеваю. Над взлёткой раздаётся уже хорошо знакомый мне свистящий рокот Ми-8.             Внутри что-то сжимается - вдруг "моя". Тогда через минут сорок буду в Гардезе.       И всё по-новой...             Вертушка уже близко, причём заходит прямо на "эвакопункт".       Неужто до такой степени повезло?       Красиво так заходит, от солнца, только силуэт вижу.       Волна пыли уже до нас добивает. Метров 20 до вертолёта.       Только завис он низко над землёй и не садится.       Странно...             Тут хозяин эвакопункта, повинуясь какой-то только ему понятной логике, хватает носилки и несётся к вертолёту.       На бегу оборачивается и кричит что-то мне.       Разобрать из-за рёва движков ничего нельзя, но по инерции бегу за ним.       Он уже подбежал к вертушке, оттуда ему что-то кричат.       Он подаёт им носилки, а из вертушки высовываются ручки точно таких же носилок.             Тут подбегаю я. Он жестами показывает, мол, хватайся за носилки. И мы почти на вытянутых над головой руках принимаем их из отсека вертолёта.       Немного завалившись на мгновение на бок, "восьмёрка" резко уходит вверх и вскоре её рокот лишь чуть слышен где-то вдалеке, а потом и вовсе пропадает.       Наступившая вмиг тишина оглушает.       "Оглушает" и открывающееся моему взгляду зрелище.       Светит солнце, дует лёгкий тёплый ветерок, колышет редкие выгоревшие травинки.       Вдалеке красивым силуэтом вырисовываются горы...             А перед нами, на носилках, лежит мёртвый.       Мёртвый солдат.       На нем светлый лёгкий комбинезон, каких я ещё не видел. Тельник.       На ногах кроссовки.       Он лежит на спине с каким-то непостижимо спокойным, умиротворённым выражением лица. На комбезе ни капли крови.       На первый взгляд можно даже подумать, что он уснул.             Если бы не маленькая, аккуратная дырочка у него во лбу...       Ну, не подберёшь других слов - именно аккуратная.       Она и расположена ровно посреди лба и края какие-то ровные у неё.             То, что он солдат, я понял сразу - лицо совсем мальчишеское.       На щеках пушок, особенно заметный на фоне загара.       Загар у него какой-то бронзовый, красивый такой загар.       Волосы светлые, выгорели совсем.       Рукава комбинезона закатаны по локоть, руки загорелые тоже...             Но самое поразительное - чудовищное спокойствие в его лице.       Как будто правда не пуля его убила, а просто заснул, уморившись на жаре.       Именно от этого особенно не по себе.       Я в госпитале насмотрелся всякого, пока в команде выздоравливающих был.       И мёртвых и умирающих, и подрывы и пулевые.             Но там была кровь, грязь, стоны, крики, мат, слёзы...       Страшно, но понятно...       А тут тишина, солнышко, ветерок, безмятежное лицо, светлый комбез...       И это аккуратное отверстие в голове...       Жутко и непостижимо.       Нереально...             В реальность меня вернул мой "напарник".            -- Из Джелалабада. Там где-то заваруха. Говорят, не последний он сегодня. Давай посмотрим, чего тут есть у него...             Понятно теперь, чего вертушка торопилась так. Где-то там, около Джелалабада такие же вот пацаны с духами рубятся.       Джелалабад...       Нас из Ферганы первыми отправили, в Гардез.       А вся следующая отправка в Джелалабад ушла. Полвзвода нашего.       Пит Еремеев туда попал, друг Валеркин.       Уж как не хотели они расставаться - с Москвы вместе были.       Может, и кто-то из наших там сейчас воюет, в "заварухе" этой...       Уцелейте, пацаны! Удачи вам...             А для него всё кончилось...             Стали проверять карманы - ничего.       Ни военника, ни записки.       Ни патрона "смертного".       Мы перед боевыми из патрона автоматного пулю вынимали, высыпали порох, а в гильзу записку вставляли - имя-фамилия, группа крови, номер части. Пулю на место, патрон в кармашек маленький под ремнём, "пистон". Жетонов-то не было тогда...             Ничего нет - прямо "неизвестный солдат".             Через какое-то время подъехала "таблетка" госпитальная.       Вышли два санитара и офицер какой-то.       К "фрукту" моему:      -- Откуда?      -- Джелалабад.      -- Ясно, давай документы, поехали мы.      -- У него нет ничего...      -- Как это нет?! И чё нам делать теперь? Как мы его оформлять будем? Чё ты не взял-то у них ничего, не знаешь что ли?      -- Да они зависли только, мы вон с ним вытащили и они улетели сразу. Говорят там плохо всё. Больше и не успели сказать ничего.      -- Не успели, не успели... А нам теперь что делать. Мозги-то нам будут сушить - скажут, мы виноваты.             Как бы я сейчас врезал этим сытым госпитальным мордам!       Козлам этим, которым не грозит получить пулю в лоб под Джелалабадом. У которых всех проблем - чтобы мозги не сушили при оформлении.       Слово-то, блядь, какое.       "Оформление"...             Он ещё недавно живой был, про дом мечтал, про дембель, про Союз.       А теперь лежит здесь с головой простреленной.       И в Союз поедет... "Грузом 200"...       А им - "оформление".             Вижу, фрукта тоже колбасит.       Акцент ещё сильнее стал, половину не разобрать, руками машет...             Не знаю уж, как они там и до чего договорились - отошёл я в сторону, не мог слышать это. И в морду дать не мог тогда... Через год бы дал.             Уехали крысы эти.       Подошёл он ко мне. Молча в палатку зашли. Сидим.            -- Есть хочешь? - спрашивает.      -- Не-а... - говорю - Спасибо...             Хотя есть, конечно, охота уже. Но как-то нельзя сейчас.             Да я и понимаю, что он не для того спрашивает.       Просто что-то человеческое сказать хочет...       Человеком оказался этот фрукт непонятного происхождения .       С душой и сердцем.       Как уж он там с душой и сердцем-то постоянно таких пацанов принимает...       Таких, как этот наш "неизвестный солдат".             Тут на взлётке снова гул раздался. Только уже другой. Мощный...       Выглянули мы.       Ил-76 взлетает. Тяжёлая громадина, а взлетел так круто.       Ловушки тепловые отстреливает и всё вверх, вверх, повыше....             Вот и полетели домой дембеля....       Те, кому повезло дожить.       Кто не стал "неизвестным солдатом".       Кто возвращается домой не "Грузом-200".             Прощай, Марьян! Живите, парни! Удачи вам.             Больше мы с ним особо не разговаривали.       А через полчаса зарокотали снова вертушки и оказались они на Гардез.       Видно, многие его знали - договорился он с пилотами, взяли меня.             На прощание я даже не спросил у него имени.       Да мы и не прощались-то особо.            -- Ну, ладно, давай!      -- Пока...             Так и остались тоже друг для друга неизвестными.       Он остался в своём "эвакопункте" в Кабуле.       А я полетел в свой Гардез.       Да, именно свой. Пока что "моим" был Гардез, а не Москва.             Тогда я ещё не понимал "знаков" судьбы. Не мог понять их смысла.             Но пока летели до Гардеза, в голове уже не было места мыслям о дембеле.       Я вернулся "на землю".       Юный "неизвестный солдат" вернул меня.       И правда - нечего думать о дембеле, который непонятно когда. О доме.       Пока что моя жизнь, моя реальность и моя перспектива - здесь.       На этой войне, которая для кого-то уже кончилась, а для меня и моих товарищей продолжается. И дай Бог не закончится раньше срока.       А до срока того ещё...       Долго ещё, нереально долго...                   Прилетел в бригаду. Дошёл до роты.       Над палатками уже трубы печные торчат - зима скоро.       Первым у палаток ротных Мартына встретил. Ещё с Ферганы мы вместе- в одном взводе были. И тут тоже.       Он уже в тельнике зимнем и белой рубахе от кальсон.            -- Привет, Тёма. Вернулся...      -- Привет, Олег. Да, вернулся вот. Как оно тут...             Ничего мне не ответил Мартын. Только глазами своими раскосыми глянул, как ударил. И я сразу понял, как оно...       Он-то один из немногих, кто ни в каком госпитале не был, так без передышки с августа и "летал".            -- Теперь полегче будет... Давай, "подключайся" Тёма.             Вот и всё. Вхожу в палатку. В глубине дембеля кучкуются...            -- О, кого мы видим, сюда иди!             Началось....             Тогда я не умел читать "знаки" судьбы. Но теперь понимаю, что в тот ноябрьский день 84-го года судьба задала мне два измерения в системе координат, в которой мне предстояло жить ещё почти два года.             Она показала мне одновременно оба варианта возвращения.       Лучший и наихудший...             И про первый пока нужно забыть. Забыть на два года.       А вцепиться в эти горы, в свой пулемёт, верить в своих парней и жить.       Жить этой жизнью, этим днём, этой минутой.       И надеяться не стать "неизвестным солдатом".          До Алихейля оставалось три недели...    До нашей первой большой армейской операции.    А для кого-то и до последней...                   ПОСЛЕСЛОВИЕ:             В ноябре 84-го на кабульской взлётке, у тела неизвестного мне пацана, погибшего под Джелалабадом, я мысленно желал удачи своим ферганским товарищам, попавшим туда служить.       Вспоминал Петю Еремеева, Валеркиного друга.       Они вместе призвались. Мы были в одном отделении в Фергане.       Их разлучил Афган.       Оказалось, разлучил навсегда...             Месяц спустя, в декабре, на Алихейле, погибнет Валера.       А ещё через три месяца, в марте 85-го, под Джелалабадом убьют на операции и Петю.       Вот и встретились снова два друга...       Теперь они снова вместе.       Навсегда.       Свечи    (декабрь 1984, Гардез)    Уже через несколько дней после возвращения в бригаду всё, что было со мной в госпитале, стало казаться лишь несбыточным сном, ненадолго озарившим светом сознание затюканного "шнура".    Начало декабря- зима в разгаре, на улице дубак, снегу навалило.    Вечер, на улице уже темно, в палатке уже затопили буржуйку.    Половина наших "урыли" за топливом для неё-выдаваемого угля не хватает.    Ведь в бригаду завозится колоннами из Кабула всё: и боеприпасы и горючее и продукты и даже уголь.    А духам всё равно что везёт колонна- мочат все без разбора.    И если колонна не может пробиться в Гардез , значит и есть нечего и топить нечем.    В одну из таких зимних ночей, когда долго не было колонны с углём , буквально до щепочки был разобран отправленными на поиски топлива молодыми летний клуб. Причём не только сами лавки унесли- даже врытых в землю на 30-40 сантиметров столбиков ни одного не осталось.    Все до одного выкопали, выгрызли из промёрзшей земли.    Но клуб-то разобрали, а топить-то и дальше надо.    Вот и рыщут "шнуры" по бригаде в поисках хоть каких деревяшек или, если повезёт, возможности стырить угольку у зазевавшегося чужого истопника...       Остальные- в ожидании привычного уже "Один!".    Кто-то на стрёме в палатке, кто-то мёрзнет на улице, ждёт своей очереди.    Всех нас в палатку не пускают-не хрен баловать...    Впрочем во всём есть свои плюсы- на улице дубак, зато не кантуют, а в палатке можно погреться, но зато и "хапнуть" можно-хрен его знает, чего дедушкам со скуки в бошку взбредёт....    Мы "отлетали" уже почти четыре месяца, осталось ещё два.    Но нам уже всё равно-счёт времени потерян, чувство боли атрофировано, чувство голода укоренилось настолько, что пересилить его способно лишь неодолимое желание спать....    И всё, чего мы ждем с надеждой на облегчение-это выходов на боевые.    Боевые-это каждому взводу своя задача и значит половина придурков расползётся по другим горкам и высоткам.    И, значит, доставать будут уже не все.    Боевые-это "армейский" сухпай: две банки каши, тушёнка и чёрные сухари.    И, значит, часть его- гарантированно твоя (перловку господам дембелям "не положено")    Боевые-это сон на бронежилете под открытым небом или в окопе под плащпалаткой.    И, значит, никаких наведений порядка и неизбежных после этого пиздюлей.    На боевых, правда мины и стреляют- но ведь не постоянно же, не 24 часа в сутки.    А в бригаде-то шуршишь без передыху.    Короче -война это хоть какая-то жизнь....       Уже второй день нас готовят к смотру перед какой-то "армейской операцией". Что это такое и чем она отличается от операции обычной мы не знаем, но, похоже, отличается. Во всяком случае, никогда ротный и взводные не уделяли столько внимания тому, что лежит у нас в РД.    Алихейль какой-то....    Эх, скорей бы уже "на войну"-"летать" уже сил никаких нету....    Хоть на Алихейль, хоть к чёрту на куличики...       Вот и моя очередь в палатку идти...    В тамбур заходишь-как из самолёта выпрыгиваешь....    Только там три секунды, раскрылся купол и-кайф. А тут - сразу об землю...    В дальнем углу палатки собрались "ветераны" и "дембеля" первого взвода. Серёга Волк что-то негромко поёт под гитару. Почти идиллия....       О чём-то дальнем, неземном,    О чём-то близком и родном,    Сгорая, плачут свечи.       Вот ведь сидят, слушают песню-нормальные же пацаны...       Ну вот, меня заметили. Эх, сейчас начнётся....    И тут лампочка под потолком палатки, несколько раз моргнув, гаснет...    Палатка сразу же погружается во мрак и только вокруг печки возникает багровое свечение. Но его недостаточно даже для того, чтобы осветить лица сидящих рядом. А уж меня-то и подавно не видать    Запнувшись на секунду, Волк продолжает петь.    Постояв немного для приличия около входа, усаживаюсь на краешек ближайшей к входу койки. Если свет внезапно зажжётся, то за такие вольности мне несдобровать, но уж больно велико искушение, да и по опыту знаю-быстро его теперь не включат.    Прислонившись к железной спинке, угревшись, начинаю проваливаться...    Тепло и сон, обхватив с двух сторон, утаскивают меня куда-то далеко.    Сопротивление бесполезно. Погасший неожиданно свет вырвал меня из привычного круга проблем, забот, беспокойств и переживаний. Я уже не помню, когда я вот так спокойно сидел. А тут ещё песня:       Казалось, плакать им о чём -    Мы, в общем, грамотно живём,    Но иногда под вечер, но иногда под вечер    Ты вдруг садишься за рояль,    Снимаешь с клавишей вуаль    И зажигаешь свечи.       Господи, когда всё это было- снег и холод за окном, приятное тепло дома, приглушённый свет, музыка...    Ведь совсем недавно, а кажется-целую вечность, в какой-то другой жизни.    Да и была ли она, эта другая жизнь?    Где нет маклух, колобах, построений и "фанеры к осмотру"?    Где нет каратиста-Кондора, который использует нас как макивары и боксёра Сираича, для которого мы живые груши.    Невменяемого Дурбека, который будет душить, пока не отрубишься и тупорылого Какаева, который не может связать двух слов по-русски...    Где не нужно пиздить сахар и сгущёнку, бегать по ночам на хлебозавод и жарить картошку в арыке.    Где не нужно таскаться в дукан, чтобы продать ворованные бушлаты или кровати и к утру "порадовать дедушку" афганями.    Где нет всего этого концлагеря, по недоразумению названного "службой"...       Но ведь где-то же она есть, эта жизнь! Ведь кто-то же написал эту песню.    И я обязательно вернусь туда, я смогу, я выдержу и дотяну.    Уже скоро на боевые, на операцию.    Даст Бог она продлиться подольше, а там уже и Новый Год, а там и февраль.    А февраль-это значит жизнь продолжается и свечи уже не плачут и никто уже не плачет.    Потому что настанет время плакать тем, другим, которые сейчас только в Фергане. Которые думают, что им тяжело, что им плохо.    Они ещё не знают, что такое плохо, но скоро узнают, мы им покажем....    Поскорее бы, поскорее.....       О чём-то дальнем, неземном,    О чём-то близком и родном,    Сгорая, плачут свечи       -Рота, строится на вечернюю поверку!       Всё, пошёл я......       Гришин    (8 декабря 1984, Нарай-Алихейль)    То, чего мы с таким вожделением ждали с конца ноября, наконец-то случилось. В один прекрасный, без преувеличения день, мы получаем в ружпарке оружие, боеприпасы, взваливаем на спину не раз уже проверенные РД и отправляемся в автопарк, где с раннего утра ждут под парами наши "ласточки", БТРы.    Затуманив всё вокруг сизым вонючим дымом, бригадная колонна потихоньку начинает вытягиваться в сторону Гардеза. Бригадные палатки всё дальше и дальше от нас и скоро совсем уже теряются из виду.    Прощай, наш постылый дом! Подольше бы тебя не видеть!    После долгого и муторного марша по горным дорогам приехали к горе Нарай. Тут стоит какое-то афганское подразделение и, похоже, больше на пути к Алихейлю союзничков не предвидится. А там- последний афганский гарнизон перед пакистанской границей. Как нам объяснили в общих чертах, смысл этой "армейской" операции - проводка колонны с продовольствием и боеприпасами этому осаждённому духами гарнизону.       Теперь мы знаем, что "армейской" она называется потому, что участвуют в ней части 40-й армии из разных частей Афганистана, а не только наша 56 Десантно-штурмовая бригада, в зоне ответственности которой этот самый Алихейль находится. Что для знающих говорит о масштабности и сложности предстоящей задачи.    Впрочем, мы, молодые, к таковым не относимся пока. Хотя готовили нас к этой операции непривычно тщательно. Было несколько тренировочных выходов в горы, стрельбы, несколько строевых смотров, на которых проверялась наша экипировка, вплоть до наличия запасных портянок в РД. Причём проводили эти смотры для каких-то суперважных проверяющих чуть ли не из Ташкента, из командования округа.    Но какими бы благими намерениями эта тщательность не была вызвана, ничего кроме неприятностей и дополнительных сложностей нам, молодым, она не принесла. Потому что как правильно укомплектовать тот же РД никто нам до этого особо не объяснял и не показывал. "Правильно" в смысле того, что должно в нём находится по кем-то когда-то и где-то придуманным и утверждённым правилам.    Причём этот "кто-то" вряд ли когда-то в горах сам бывал, тем более на боевых действиях. И даже размер РД не очень хорошо себе представлял. Иначе вряд ли бы в этот "правильный" список вошла бы куча ненужных вещей типа зубной щётки, запасной подшивы для подворотничка и всякой прочей хрени. Которую никто, естественно, на боевые с собой никогда не брал. Какая там зубная паста- иногда каждый глоток воды на вес золота...    Соответственно, всю эту хрень нужно было перед строевым смотром в РД уложить, расхаживающему с важным видом проверяющему полковнику продемонстрировать. И не дай бог чего-то крайне важного в РД не окажется. Ротного "имеют" тут же на плацу. А дальше по-нисходящей, с предсказуемым для нас, "шнуров", результатом...    Короче, пока готовились к операции, задолбались так, что уже дождаться не могли, когда же "на войну"..    И вот дождались, наконец, тронулись в путь.       Около Нарая мы стоим дня два-три - каждый день ждём, что пойдём в горы.      Которая именно из окружающих нас гор та самая, Нарай, мне пока невдомёк. Да и в общем-то всё равно. Раз сказали, что мы встали бригадной бронёй в районе такой-то горы- значит где-то тут она. Собственно, мне-то никто ничего не говорил- услышал случайно бухтелово по связи в БТР. Откуда было знать в этот момент, что Нарай этот навсегда в памяти застрянет... Как осколок, который всю жизнь под сердцем носят....    Не Гиндукуш, не Панджшер, не Чёрные горы или что-то ещё звучное и впечатляющее. Нет, из всего горного многообразия Афганистана глубже всех засядет мне в душу Нарай...    Впрочем, пока что значительно больше меня заинтересовало относительно плоское пространство между гор, на котором расположилась броня нашей бригады.    Вся эта плоскость усыпана неким подобием крупной гальки и серого то ли песка, то ли гравия. Может и не серого, но низко нависшие свинцовые облака, из которых периодически начинает валить снег, окрасили серым, кажется, всё вокруг. Посреди этой площадки течёт то, что здесь называют реками - метра три шириной, полметра глубиной, но течение быстрое.    Главное ощущение от остановки на Нарае - постоянная зябкая сырость, холод и тревожное ожидание. Тревожное потому, что сразу за границей "гальки" начинаются горы, склоны которых уходят вдаль, иногда даже не видно, где заканчиваясь. Куда-то туда нам предстоит идти. Когда, зачем? Что нас там ждёт? Непонятно.    А пока мы поставили палатки и практически всё наше время занято обустройством быта. Нужно на этом голом каменном пятаке насобирать палок, щепок и всего, что может гореть. Потому что в дорогу нам дали сухпай и его надо на чём-то греть; а ночью нужно чем-то топить буржуйки в палатках и костры перед ними.    Естественно, всё это ложится на наши плечи. Мы - молодые, "шнуры". Мы прослужили чуть больше полугода, восемь месяцев, в Афгане - четыре из них.    Помимо того, что нам нужно организовать быт и отдых всей роты, не даёт скучать и взводный Плотников. На второй день он решает устроить для нашего второго взвода, где шнуров большинство, "купание".    Мы и в бригаде не были особо чистыми, поскольку постоянно нужно что-то мыть, стирать, таскать уголь, дрова, топить буржуйку в палатке. А уж за время марша и подавно стали чернее негров, при том, что на стоянках постоянно жжём костры и греем сухпай в обожжённых цинках из-под патронов, которые, за неимением дров, ставим на коптящие банки с соляркой.    Плотникову это не нравится - он бодрый, плотный, коренастый мужик лет 28-ми на вид. В офицерском бушлате ему тепло, кормят офицеров неплохо, энергии его нужен выход. Строем мы идём к "речке".    Вылезать, пусть и из куцего, тонкого, но всё же кое-как греющего солдатского бушлата не хочется. Ещё меньше хочется, стоя на берегу холодного и быстрого потока, стаскивать тёплый зимний тельник и надетую на него рубаху от кальсон. Но Плотников не даёт раздумывать - через минуту все мы, уже по пояс голые, намыливаемся по очереди куском хозяйственного мыла. Сначала отмываем руки, а потом, уже почти ничего не чувствуя этими руками, моем свои тощие тела. Мне хуже других - пока ехали сюда по горам на броне я, естественно, не снимал ушанку, повязанную на уши и моё отбитое кем-то ещё в бригаде и начавшее ещё там гнить ухо, намертво присохло к ворсистой внутренней стороне шапки.    По пояс голый, но в завязанной ушанке, я тут же привлекаю внимание взводного.       Выслушав в чём дело, он, не долго думая, приказывает мне развязать ушанку. Заметив признаки колебаний, резким движением сам сдирает её с головы вместе с коркой засохшего гноя и крови на ухе. А как кажется в этот момент мне - и со всем ухом целиком.    Оценив "масштабы бедствия", Плотников "наваривает" мне по здоровому уху, а больное приказывает перевязать санинструктору роты Лёне Чмырю. Теперь, ещё не отправившись на "боевые", я уже хожу с забинтованной головой. Мало того, что все, естественно, подкалывают про "бандитскую пулю". Дополнительное неудобство ещё и в том, что с такой "белой отметиной" я намного чаще попадаю на глаза и офицерам и "ветеранам", когда нужно припахать кого-то для всевозможных мелких хозработ.       Именно тогда и именно поэтому судьба в последний раз сводит меня с Гришиным. Из "ветеранов", прослуживших год, он выделялся не особо. Разве что тем, что хорошо рисовал и периодически занимался оформлением ротных боевых листков. Тогда он запирался в палатке Ленинской комнаты, и, быстро нарисовав большую часть, заваливался там спать. Ещё недавно, до нашего приезда, "ветераны" были точно такими же как мы "шнурами" и привычки шнуровские, в первую очередь вечный недосып, ещё не изжили.    Поскольку палатка, где жили первый взвод Гришина и мой второй взвод, находилась как раз напротив ленкомнаты, то довольно часто мне приходилось быть у Гены на шухере. При появлении замполита, старшего лейтенанта Шмыгаля, или комсорга роты, "дембеля" Рината Габайдулина, я должен был предупредить его, чтоб он вскочил и принял "позу творца".    Не знаю уж, из-за своей ли склонности к "искусству" или из-за того, что призвался он из подмосковного Клина, но Гена был довольно спокойным "ветераном". Без лишней надобности нас не мордовал, но припахивать, конечно, припахивал. Ведь главный закон жизни "ветерана": "не можешь припахать молодого - делай сам".       Именно в соответствии с этим законом в декабре 84-го меня и "зацепили" Гена Гришин и его земляк из Подмосковья Мишка Сергеев.    Им поручили принести из "речки" воды в здоровом "стакане" от столитрового термоса. Делов там и для двоих немного, но тут им на глаза попался я со своей "белой отметиной" и был тут же припахан - дело принципа.    Я пытался отмазаться, но вечно угрюмый на тот момент Сергеев так угрожающе зашипел, что пришлось покорно тащиться с ними. Мишка был пожёстче Гены и уж за ним бы точно "не заржавело". А у меня и так уже, благодаря "воспитательной работе" взводного "звенело в обоих ухах"    Начерпав котелками воды в "стакан", мы зацепили его под загнутый край бляхами ремней и по очереди, (точнее они по очереди, а я бессменно), потащили к палаткам роты.    И надо же было нам попасться по дороге на глаза нашему Плотникову. Он тут же скумекал, что его "молодого" припахали "ветераны" первого взвода и, пообещав им скорые проблемы, забрал меня.    Взгляды, которые бросали вслед Гришин с Сергеевым, которым предстояло ещё полдороги, будто последним шнурам, тащить неудобный бидон, не предвещали ничего хорошего. Офицерское заступничество, как всегда, оборачивалось ещё большими проблемами.       Как ни грустно, таким я его и запомнил, Гену Гришина - злобно смотрящим на меня своими глубоко посаженными, какими-то бесцветными под серым небом Нарая глазами. Таким я запомнил в жизни первого погибшего у меня на глазах человека... А жить Гене оставалось меньше суток....       В тот вечер и ночь руки у них до меня не дошли, а утром нам поступила, наконец, команда выступать в горы. Парадоксально, но мы, молодые, уже были и этому рады. Постоянные хозработы и припашка, а также докапывания дуреющих от скуки и ничегонеделания дембелей и "граждан" достали жутко, а в горах ты всё больше со своим взводом и количество "агрессоров" резко уменьшается. И приказали бы нам одним нашим взводом пробить аж до самого Пакистана путь для колонны через душманские засады- по-моему с радостью бы согласились, только бы свои в покое оставили. Ничего не скажешь-умеют в Красной армии боевой дух бойцов поднять. То, что ещё пару дней назад скорее пугало, теперь вызывает облегчение.    Правда настроение слегка подпортилось тем, что, как оказалось, с нами идёт и "ветеранский" первый взвод. Но хотя бы избавлялись от придурков-дембелей из третьего.       Мы выдвигаемся в горы колонной по одному вперемешку - первый взвод и наш. Из офицеров - оба взводных и замполит.    У меня на шее доставшийся мне сразу по прибытии в Афган АКМ. В отличие от обычных у нас в бригаде десантных АКСов, у него нескладывающийся деревянный приклад и металлический магазин. Этот АКМ предназначен для использования с ПБСом, "прибором бесшумной стрельбы". Правда, самого ПБСа нет - уж не знаю, куда он делся из нашего ружпарка, произошло это ещё до меня. Но армия есть армия - положено кому-то таскать эту единицу оружия, пусть таскает, а смысл.... кого ж волнует в армии смысл.    Дополнительное неудобство в том, что у АКМа калибр 7.62- патрончики покороче, но и потолще, чем у 5.45мм АКСа. А поскольку, будучи "шнуром" я тащу, как положено по уставу "два БК", то есть 900 патронов и часть из них забита в металлические, а не пластиковые, как у всех, магазины, ноша у меня ужасно тяжёлая.    Прибавить сюда ещё четыре гранаты, дымы, пирофакелы, ракетницы, каску, бронежилет, сапёрную лопатку, ватные штаны, валенки, плащ-палатку, сухпай на трое суток (а это девять тяжеленных консервных банок и три объёмных пачки сухарей).    И вот всё это хозяйство весом килограмм в тридцать пять и объёмом с полменя тащу в горы я, московский мальчик, никогда не бывавший до армии в горах выше Ленинских. Последние семь месяцев ни разу не выспавшийся и не наевшийся досыта. С гниющим под бинтами на голове ухом. При всём при этом, на ногах у меня тяжеленные кирзачи с портянками, в которые нас переодели лишь месяц назад. А портянки мотать особо никто не учил (в Фергане-то мы ходили в ботинках, в Афгане по приезде дали полусапожки на шнурках и под носок). И проверяющих на строевом смотре не интересовало, умею ли я наматывать портянки. Главное, чтобы запасные с собой были, "как положено".       Картина маслом.       Стоит ли говорить, что уже через час пути сердце выпрыгивает из груди, дышать нечем, ноги подкашиваются и начинают стираться в кровь, головы не поднять. А это мы ещё идём по достаточно пологим склонам предгорий. Всё чаще я останавливаюсь, пытаясь перевести дух, но ни к чему это не приводит кроме того, что сдвинуться с места после остановки ещё труднее.       В какой-то момент ко мне подходит замполит. На тот момент он меня уже невзлюбил за то, что сделать из меня стукача не получилось.    И вот он начинает грузить в своей обычной манере: что-то про то, какое я чмо и никакой не штурмовик и из-за таких как я и т.п.    При этом он в лёгких "афганских" полусапожках, в РД у него, судя по размерам, сухпай и несколько магазинов, а никакого дефицита веса, судя по всему, не наблюдается.    И вот такой "политработой" он "облегчает" мне мои страдания. Ответить нечего, да и не положено, и я продолжаю, как усталый мул, ковылять в гору. Все мои мысли в этот момент только про привал, но я понимаю, что надеяться на него в ближайшее время не приходится. Наш ротный, капитан Пикунов, по прозвищу "Рекс", прёт в горы как танк впереди с третьим взводом, и тормозить из-за каких-то салаг явно не намерен. Тем более что у него есть задача, он знает куда мы идём и зачем. В отличие от нас, которым это знать не положено - иди себе и иди до следующей команды.       Всё случается в тот момент, когда мне кажется что я скоро просто упаду и не смогу идти вообще, пусть замполит хоть усрётся. Наша цепочка начинает забираться на холмик впереди и чуть справа с круглой вершинкой. К этому моменту я иду уже в окружении "ветеранов" из первого взвода. Впереди меня Кравченко, сзади Гришин и кто-то ещё из их взвода. Чуть дальше - Вовка Мордвинов. Он нашего призыва, но вместе с Белым и Пахомом угодил в "ветеранский" первый взвод.    Параллельно с нами идёт цепочка "зелёных", солдат правительственных афганских войск. Я слышу, как с верхушки холма кто-то зовёт бойцов первого взвода. Первая мысль - срезать, уйдя правее, через какие-то низкие кустики. Но тут соображаю, что, видимо, наши собираются где-то впереди и продолжаю идти за Кравой. А он, как учили, выруливает к вершинке по следам впереди идущего, а тот в свою очередь идёт за своим "ведущим". А впереди всей цепочки идёт со щупом сапёр.    "Привал!!!" - мелькает мысль у меня в голове.       И это последнее, что можно ещё назвать осознанной мыслью. Всё последующее - вспышки памяти, обрывки ощущений, звуков, событий.       Где-то очень близко, справа и сзади, кажется прямо у меня за спиной, раздаётся мощный взрыв. Я падаю, чувствую, что меня чем-то бьёт, как ни странно в лицо...    Потом секундная темнота и почти одновременно жуткая стрельба со всех сторон и какой-то даже не крик- истошный вопль. Ничего не понимаю что со мной, и что происходит вокруг. Краем глаза вижу лежащего неподалёку слева "зелёного", куда-то палящего из своего АКМа.    "Надо тоже стрелять" - успеваю подумать я и уже стаскиваю с шеи ремень автомата. Но тут каким-то сторонним слухом улавливаю, что стрельба идёт только с нашей стороны, по нам не стреляют. Видимо в ту же секунду доходит это и до "зелёного".       В наступившей резко тишине ещё более отчётливо и нестерпимо звучит, бьётся в холодном воздухе это крик, визг, вой. Не знаю, как назвать это, но звук нечеловеческий. Никогда ни до, ни после не слышал я такого.    Я встаю, инстинктивно разворачиваюсь на этот крик, и вижу, что на земле лежит какое-то землисто-серое существо, производя совершенно неестественные движения.    Фокусируюсь ещё немного и понимаю, что движения эти - дрыгающийся обрубок ноги и болтающиеся кровавые ошмётки выше того места, где должно быть колено.    На всё это уходят секунды. За эти секунды к лежащему уже подбегают Плотников с кем-то ещё, а я понимаю, что лежащий на земле это Гена Гришин.    На бегу взводный спрашивает, что у меня за кровь на лице, хотя я ничего не чувствую. Убедившись, что мне всего лишь посекло лицо мелкими камешками, он забывает про меня и бросается к Гришину. Плотников лихорадочно пытается перевязать его, остановить кровь, наложить жгут. Ему срочно нужно что-то, чтобы перетянуть ногу.       "Шейнин, тренчик есть?" - кричит он мне.    Я, и без того одуревший, тупо не понимаю, зачем ему тренчик - узкий брезентовый ремешок для поддержки штанов х/б. У взводного нет времени на объяснения, он просто поднимает мой "броник", бушлат и х/б, расстёгивает тренчик и выдёргивает его.    Теперь ему нужно что-то, чтобы затянуть - на это годится шомпол моего АКМа.    Всё это время Гришин неистово бьётся, пытается приподняться и посмотреть на свою ногу, Плотников удерживает его, но тщетно. Гена кричит не переставая. В голове ужасный звон, тошнит, но всё это отходит на второй план, когда до меня сквозь вату в ушах и шум голове доходит, что он кричит:       -Убейте меня, убейте!       От неожиданного просветления в мозгу мне совсем не легче - от этого крика и от этих слов можно просто свихнуться.       Под Гену подкладывают плащ-палатку, она тут же густо намокает кровью. При этом Плотников уже вроде бы перетянул ногу в месте отрыва. Больше разобрать ничего невозможно, нижняя часть Гришина вся в крови.    Его начинают переворачивать и тут Плотников растерянно и безнадёжно выругивается...    Переворачивая Гришина на плащ-палатку, они обнаруживают что и вся правая сторона уцелевшей ноги Гришина разорвана. Именно оттуда кровь текла на плащ-палатку всё время, пока Плотников перетягивал культю. Он не понимал её источника, не обращал внимания, думая, что главная проблема - оторванная нога, а тем временем Гена истекал кровью. Никто из нас не знает в этот момент, что уходя в горы, Гришин зачем-то (вряд ли он и сам бы объяснил зачем), положил в карман х/б гранату от подствольного гранатомёта, которые обычно переносят в специальном портпледе. В конечном счёте, этот необъяснимый поступок стоил ему жизни наряду со стечением нескольких других обстоятельств.    Услышав голоса своих с вершины, он резко пошёл вправо, напрямки. Как раз через те кустики, которые секунду назад миновал я, не поддавшись первому импульсу срезать через них путь наверх.    Собственно "пошёл" это не совсем правильно - он сделал лишь один шаг в сторону. И это был тот шаг, который, как часто бывает на войне, определяет всю судьбу. Он наступил прямо на предусмотрительно закопанную духами в кустах мину. "Мина" эта была на самом деле банкой из-под нашего же сухпая, которую духи забили пластидом и воткнули взрыватель с растяжкой. Мина взорвалась, Гене оторвало ногу, а в кармане сдетонировала ВОГа, разворотив ему весь бок.       Но ничего этого Плотников не знает, у него нет времени останавливать кровь во втором участке поражения и он не представляет, что тот может быть таким серьёзным. Взводный думает, что сейчас главное быстрее отправить Гришина в госпиталь. Вертушки уже вызваны. Он с бойцами первого взвода подхватывает плащ-палатку с затихшим уже под воздействием вколотого промедола Гришиным, и они тащат её на какой-то соседний холм, где должна сесть "восьмерка" - там уже распускаются оранжевые дымы...             Только вернувшись с операции, мы узнаем, что Гену не довезли до госпиталя - потеря крови была слишком большой, жгут оказался бесполезным....    Потом я много раз убеждался, как много может значить один шаг, одна секунда, одно инстинктивное движение. Но в тот день это было впервые - Гена наступил туда, куда собирался ступить я. Наступил спустя секунды после меня. А ведь это могла быть МОЯ мина....       Впрочем, эти мысли придут потом, намного позже, даже, наверное, не в Афгане. Там я вряд ли успевал задумываться, хотя судьба преподнесёт мне ещё много таких поводов. Причём, к сожалению, очень скоро.             И вот после горячечной суеты наступает неожиданно резкая тишина. Всё это время я стою неподвижно и никто не обращает на меня внимания. Пытаюсь сделать шаг, ноги слушаются плохо.    Тут я уже начинаю чувствовать и то, как ноет в нескольких местах лицо - на ощупь кажется, что оно всё покрылось какими-то волдырями. Но я по инерции продолжаю брести вперёд - на холме ещё царит некоторое замешательство, усиливаемое подавленностью от случившегося.    "Зелёные" поднимаются и уходят вперёд, мы же пока остаёмся. Наши уселись, кто где стоял и используют возникшую паузу для неожиданного отдыха.    Я добредаю до вершины холма и обнаруживаю там какое-то углубление, перекрытое подобием досок - что-то типа лаза в блиндаж. В своём сомнамбулическом состоянии зачем-то прусь к нему и уже собираюсь туда спуститься. В последний момент меня окликает Мордвин:       -Пингвин, чего ты шаришься, не лазь тут. Сапёры пусть всё осмотрят       Я послушно сажусь на самом краю ямы. Вскоре подходят сапёры, прощупывают дно углубления и выковыривают оттуда ещё две самопальные противопехотки...       За последние полчаса судьба уберегает меня второй раз. На сей раз, к счастью, не такой дорогой ценой, как с Гришиным. Мордвина мой ангел-хранитель оставил целым.    Когда начинаем движение и проходим метров 15, кто-то замечает в стороне от тропы непонятный предмет. При ближайшем рассмотрении это оказывается полураспортый сапог с остатками ноги выше колена. Всё, что осталось от Гены Гришина....    Поднявший жуткую находку застывает в сомнении, что делать - нести бессмысленно, бросить не поднимается рука... Из оцепенения его выводит голос ротного: "Какого хуя опять встали, вперёд, вторая рота!"             В голове опять загудело. Чмырь обработал мне раны, часть замазал йодом и теперь моя забинтованная голова не выглядит уже столь по-дурацки. Потом мы долго плутаем и, как я понял по радиообмену взводного, упорно карабкаемся на какую-то гору, которую нам нужно было бы обойти понизу. Всё сливается в один сплошной ритм движения: гул в голове, ноющее лицо, тяжесть РД, продолжающие натирать ноги портянки.             Следующие несколько дней помню очень смутно, как один бесконечный день, в котором вспышками выделяются какие-то события. Вся эта операция, "первый Алихейль", разделилась на ДО и ПОСЛЕ Гришина.       Уже потом, дома, когда снова и снова в моих снах Гена будет нечеловеческим голосом кричать "Убейте, убейте меня!" я пойму, что на ДО и ПОСЛЕ Гришина разделилась в тот день, в декабре 84-го, вся моя жизнь.          Замполит    (9 декабря 1984. Нарай-Алихейль)       После подрыва Гришина мы застряли где-то на час.    Судя по тому, как попёр вперёд наш ротный Рекс, командование не особо взволновала причина нашей задержки - им важно было выполнение задачи.    После этого вынужденного привала нас опять поднимают.    "Приготовится к движению, рота!"- своим резким зычным голосом орёт Пикунов.    И мы опять куда-то бредём, опять не понимая куда. Чередующиеся подъёмы и спуски слились в одно бесконечное движение. Которое никогда, кажется, не прекратиться и которое происходит уже как бы помимо тебя.    Вот если б ещё кто РД за меня потащил....       Но через какое-то время мы всё же спускаемся в долинку между горами. Здесь течёт какой-то арык. От одного взгляда на бурлящую воду становится холодно.    Теперь мы идём по раскисшей земле, периодически спотыкаясь и поскальзываясь под весом снаряжения. Спустя некоторое время начинаю обращать внимания на странные звуки. Ни птиц, ни насекомых здесь представить невозможно, но иначе как свистом этот звук не назовёщь. Через какое-то время прислушиваюсь и понимаю, что это свистят вокруг пули. Но свистят как-то отрывочно, словно на излёте.    Видимо, это же слышат и наши отцы-командиры и мы сбиваемся в кучу за какой-то сопкой. Как им удалось определить направление, откуда ведётся стрельба - не знаю, но свист вокруг временно прекращается. Потом мы снова начинаем идти, свист периодически возобновляется, но на него уже никто не реагирует.    Отупение от усталости такое, что мысль о свистящих пулях уступает место надежде на ожидающий рано или поздно впереди привал. Проходим мимо странных сооружений - круглые башни, похожие на крепостные, разбросаны тут и там на вершинах холомов. Людей не видно, но ощущение, что за нами всё время кто-то наблюдает. И кто-то очень недобрый. Такой же холодный, как вода в этом арыке и скользкий, как земля у нас под ногами.    Про такое говорят "воздух пропитан тревогой". Но с тревогой мы потом разберёмся-сейчас главное, чтобы хватило воздуха.    Мы когда-нибудь остановимся? Когда-нибудь куда-нибудь придём?!       Пока пересекаем эту долинку, начинает смеркаться. К счастью, высоких гор поблизости не видно, так что есть надежда, что переть по горам ещё и в темноте не придётся.    Наконец начинаем вновь карабкаться на какие-то пригорки. На вершине одного из них стоят ротный с замкомроты Васей Парамоновым и распределяют нас по оставшимся то ли от духов, то ли от "зелёных" окопам.    Окопы это конечно громко сказано. Так - ямы на двух-трёх человек, глубиной чуть выше пояса. Но в горах и такое будешь полдня долбить, так что, считай, повезло нам с ночлегом. А мы все очень надеемся, что это остановка именно с этой целью.    После случившегося на горе, где подорвался Гришин, мы держимся вместе с Мордвином. С ним и попадаем в очередной, проверенный сапёрами окоп. Нам повезло - он всего метрах в двух-трёх вниз по склону от того места, где толпится основная часть наших.    Только успеваем дойти до своего нового "дома", как раздаётся жуткий взрыв. Мы кубарем скатываемся в яму, сверху на нас валится ещё и непонятным образом оказавшийся здесь боец разведроты с СВД-шкой. Пережидаем несколько секунд после взрыва, потом осторожно высовываемся с автоматами наизготовку. Разведчик в прицел СВД рассматривает поросший лесом склон горы напротив. Ни стрельбы, ни новых взрывов не слышно. Стоявшие наверху, которым пришлось падать прямо в грязь, поднимаются, ошалело оглядываясь: "Что это было?".    Ротный опомнился первым: "Командирам взводов проверить личный состав!"    Взводные начинают перекличку. Судя по отзывам все наши целы. А после такого взрыва, казалось, полроты не досчитаемся...    Так и не поняв, что случилось, начинаем с Мордвином оборудовать место для ночёвки. Для нас это сейчас самое актуальное-со взрывом и его последствиями разберутся, кому положено.    Мы затягиваем яму сверху одной плащ-палаткой, а другую бросаем на дно. На неё броники - это постель. В голову - РД. Всё, походная постель готова.    Кто бы мне сказал, чуть больше полугода назад, в Москве, что я буду спать зимой в горах, на голой земле. Подстелив под себя бронежилет. А под голову поставив РД... Да что в Москве- даже не самая комфортная армейская койка кажется сейчас олицетворением роскоши и комфорта. Но самое удивительное и поразительное даже не это. А то, что это походное ложе для каждого из нас сейчас в сотни раз вожделеннее любой роскошной перины!    Потому что на чём спать для нас, проживших сегодняшний бесконечный день,уже не важно. Нам бы только закрыть глаза, только бы отключиться хоть ненадолго. Этого жаждет и гудящее от усталости тело и контуженный обилием эмоций и событий мозг.    Правда спать нам предстоит по очереди. Один постоянно должен пялиться на противоположный склон на случай, если там начнётся какое-то движение или стрельба.    Долго ковыряемся в своём логове, пытаясь разогреть кашу из сухпая. Таблетки сухого спирта не хотят разгораться, никаких дров поблизости не наблюдается. В конце концов, плюём на это и съедаем и кашу и тушёнку не разогревая. Вкуса от спрессованной перловки и каменного мяса вперемешку с жиром никакого, но желудок, давно уже жалобно подвывавший изнутри, набили. Много ли нам теперь нужно, для счастья.....    В этот момент подходит взводный. Узнаёт как дела, говорит, чтобы пока не совсем темно почистили оружие и не дрыхли оба. Мол, буду проверять.          -- А что это было-то, товарищ старший лейтенант? Что за взрыв-то?     -- Замполит батальона подорвался, - говорит Плотников, - Шёл чуть ли не в конце колонны,. А вышел на пятачок, где расходились по позициям и наступил точно на мину. Наповал...          Взводный как-то поперхнулся на этих словах и замолчал.         "Мы шнуры, нам много знать не положено, да и дух наш боевой подрывать не хочет, наверное", - решил я.    Впрочем, сказанное взводным и без деталей производило впечатление. Во-первых, потому что новый замполит батальона приехал из Союза только что, это была его первая операция. За то недолгое время, что мы могли наблюдать его в бригаде, он показался нормальным офицером. Во всяком случае, на фоне большинства других, обращавшихся с нами, молодыми, едва ли не с таким же презрением, как дембеля. И вот на первой же операции погиб...    Но ещё бо
Источник: http://artofwar.ru/s/shejnin_a/text_0410.shtml
X


Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие

Поздравления дочери на 16-летие